МОЯ ЗОЛОТАЯ ЖИЗНЬ
Тaракановский В. И.
Глава 14.
Ленский расстрел дал старт революции. Дела против золотоискателей. Разгром «Печоры». Колония строгого режима. Божий суд. Будем жить. Королев, Рокоссовский, Байбаков. Тюрьма – знак качества человека. Коэффициент извлечения нефти как дело жизни.
Начало: .1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13
Мой суд и приговор стали одними из целого ряда громких дел против руководителей золотодобывающей отрасли.
Например, знаменитое Лензолото, с которого начиналась советская власть. В это золотодобывающее объединение входили прииски в бассейнах рек Лены, Олёкмы, Бодайбо и Витима, ставшего прообразом мифической Угрюм-реки. Именно там в царские времена произошел Ленский расстрел старателей. Считается, что это событие 1912 года дало старт государственному перевороту в 17-м в России.
Тогда рабочие взбунтовались против невыносимых условий труда, а солдаты расстреляли трехтысячную толпу. Было убито 270 и ранено 250 человек. На пепелище этой трагедии легко было раздуть пожар народного гнева по всей стране.
Первая русская революция 1905 года захлебнулась в крови, зачинщиков отправили на каторгу. Ленин безнадежно сидел в швейцарской эмиграции, и считал, что все пропало. «Мы старики уже, ничего у нас не будет», говорил. Но услышав, что на приисках в Бодайбо расстреляли золотоискателей, воодушевился: «Батенька, успеем». Через 5 лет – грянула Великая Октябрьская. Так что золото – большой двигатель и важный государственный рычаг.
Помню, в СССР готовились широко отмечать 70-летие со дня трагических событий Ленского расстрела. Подготовка к этому юбилею была омрачена тем, что директор объединения «Лензолото» Мурат Зафесов застрелился в своем рабочем кабинете. Сломался, не выдержал.
Я его хорошо знал. Душевный человек, адыгеец. А он был наслышан о моих «приключениях». Видимо, не хотел их повторить и предпочел смерть хождению по тюрьмам.
У Зафесова была похожая история – его старатели, минуя фонды, получили вагон электродов. Без этих металлических стерженьков не работают сварочные аппараты. Сначала в «Лензолоте» как-то выкручивались – делали электроды сами. Шестимиллиметровую проволоку обмазывали жидким стеклом, получался самодельный электрод. Потом где-то договорились о поставках, и в «Лензолото» скоро пришли с обысками.
Старательским артелям приходилось еще хуже в плане материального обеспечения, чем государственным предприятиям, которым был «Кулар». Старателям вообще никаких фондов не выделялось – работай, чем хочешь. Госпредприятиям – иногда выделялось, но с определенными условиями. Скажем, дадут что-то, а за это план по добыче увеличат. За каждый сборный дом, отправленный на Кулар, с нас требовали давать еще тонну золота в год. Артели тогда добывали 40 % драгметалла по стране – а фонды на них не выделяли. Положение, по сути, безвыходное: работать надо, а работать нечем. Чем хочешь, тем и работай.
Еще один мощный судебный процесс развернулся на комбинате «Забайкалзолото» в Читинской области. Там за «перераспределение материально-технической базы» привлекли больше 150 человек. В Забайкалье как раз были почти одни артели, на которые в Госплане не предусматривалась ни техника, ни дизельное топливо. План по золоту был, а – фондов нет.
И вот собирались старатели, думали, как быть. Отправляли кого-то из своих товарищей искать дизельное топливо и бензин по всей стране. А это же не бочку надо было прикатить, нужны были десятки, сотни тысяч тонн топлива. Ребята находили, привозили, а потом к ним нагрянули следователи ОБХСС (отдел борьбы с хищениями социалистической собственности): «А покажите-ка фонды на свое топливо? А, нету? Значит, снабженцев посылали, взятки давали?». И это не только по топливу такая история – добывать приходилось все, от крошечных запчастей до мощной техники, чтобы продолжать работать. Законных путей, чтобы все это получить, не было.
И руководители золотодобывающих предприятий рано или поздно отправлялись в тюрьму. Директора «Забайкалзолото» Гузеева долго мучили допросами, чтобы сознался. Помню этого человека. Он был хороший горняк, много лет трудился на приисках Колымы, был директором Ягоднинского ГОКа. Перевелся в Забайкалье, и здесь его замордовали. Повезли в столицу на допросы через всю страну в столыпинском вагоне – специально для арестованных, я в таком тоже ездил, – с малолетками-уголовниками. Те его покалечили, зубы все повыбили… Дальнейшую судьбу Гузеева не знаю, остался ли он в живых.
Еще двое моих знакомых попали под колеса правосудия – директор Янского олово- и золотодобывающего комбината из Усть-Куйги Михаил Лещинский и председатель артели «Яна» Володя Бабин. Бабин работал под руководством Лещинского. Тогда для старателей государство назначало по всей стране единую предельную цену на золото, в те годы 2 рубля 40 копеек за грамм. Для каждой артели была своя цена. Она зависела от среднего содержания, от горно-технических условий труда, от места, где артель работает, и многих других факторов. Цена рассчитывалась по государственным нормам и расценкам, но она не должна была быть выше установленной, – что в Средней Азии, что на Колыме.
Труженики-старатели часто выручали большие государственные комбинаты. Если предприятия не справлялись с выполнением плана – добытое артелями золото шло в «общий зачет» по объединению. Но государственное золото оценивалось дороже – примерно 7 рублей 40 копеек за грамм. И вот в артели «Яна» сложилась такая ситуация.
Заканчивался очередной промсезон, но еще оставалось время, и чтобы его не терять, старатели делали так называемую перспективную вскрышу. Вскрывали торфа, чтобы в следующем году работы было поменьше. В строго отмеренные 2 рубля 40 копеек уже не вписывались – себестоимость добытого золота, с учетом незапланированной вскрыши, выросла.
На оплату дополнительных работ денег не оставалось, и Бабин пришел к Лещинскому за помощью. «Мы превысили расход на 20 копеек, – говорит, – если сейчас при таком раскладе буду рассчитываться с людьми, они ничего не заработают».
И Лещинский принял решение поддержать старателей – списать перспективную вскрышу за счет комбината, принять затраты на себя. Потому что старатели были для государственной организации, как курица, которая несет золотые яйца. Артели добывали драгметалл, помогая комбинату выполнять план, а комбинат получал 7 рублей 80 копеек – на 5 рублей больше. Без трудозатрат эти деньги шли комбинату в чистую прибыль.
Все бы хорошо, но опять кто-то написал жалобу в компетентные органы, что Лещинский и Бабин нанесли ущерб государству, списав затраты старателей и уменьшив госприбыль.
Был суд. Судили обоих. Помню, в 1971 или 1972 году меня тоже вызывали в Усть-Куйгу в качестве свидетеля. Рассказать мне особо было нечего. Итог заседания – дали по три года каждому. А примерно через шесть месяцев председатель Совета министров СССР Косыгин подписал распоряжение: разрешить директорам комбинатов принимать на себя затраты свыше 2 рублей 40 копеек за грамм золота, если общие затраты не превышают цену, установленную для комбината. Выходит, Лещинский и Бабин зря пострадали. Но дело их уже никто не пересматривал, так ребята и досидели свои три года. А комбинат обезглавили и распустили, добыча золота там приостановилась.
Когда Володя Бабин вышел из заключения, он уехал работать в Забайкалье. Это был персонаж очень колоритный. Невысокого роста, буквально «метр с кепкой», жизнерадостный и невероятно обаятельный. Мог расположить кого угодно, имел обширную сеть связей на всех уровнях. Сам еврей, был женат на красавице сахалярке – так называют метисов якутов и русских. У пары родился сын, которого Бабин обожал.
Володя стал председателем артели «Объединение» в «Забайкалзолото». Быстро развернулся в полную силу – умный и талантливый руководитель был. Добывали они полторы тонны золота в год, что по дальневосточным меркам очень прилично.
Потом, когда следователи взялись трясти артель «Забайкалзолото» – раскопали рабочие записи Бабина. Он, надо сказать, любил высокому начальству преподнести подарки, и, как человек обстоятельный, вел учет, что и кому дарил. Например, презентовал Лещинскому на день рождения охотничье ружье. Также у Бабина был свой фирменный способ задобрить начальство – проиграть солидную сумму в преферанс. Ходили рассказы, что он был заядлым картежником, и во время командировок в столицу мог проиграть 10-15 тысяч рублей за вечер – а в те годы столько стоила лучшая отечественная машина «Волга».
В общем, все эти денежные проигрыши и подарки-приношения расценили, как взятки. Володе грозил очередной срок, а заодно и тем, чьи фамилии были зафиксированы в его секретной книжке. А персоны там значились самые высокопоставленные.
Бабина увезли из Читы в Бутырскую тюрьму. Он даже пообещал сотрудничать со следствием, и рассказать все в подробностях, что кому дарил. Но через несколько дней его нашли в камере повешенным. Как он смог это сделать, если в тюрьме отбирают шнурки, ремни и любые другие предметы, которыми заключенный может нанести себе увечье?
Носок, сказали, распустил, да и удавил себя. Зная его, уверен, на самоубийство он был не способен. Бабин был такой жизнелюбивый человек, каких поискать. Он никогда бы не стал вешаться.
Кто-то, у кого были длинные руки, очень хотел заставить замолчать опасного свидетеля. Вот так Володя Бабин, добывший для страны десятки тонн золота, и закончил свою жизнь в старательстве.
А с Лещинским меня жизнь еще столкнула. Когда я перевелся на Дальний Восток, узнал, что председателем одной из артелей работает он, Михаил Ильич – бывший директор Янского олово-золотодобывающего комбината, и мой бывший начальник (Кулар был в подчинении у этого комбината). Лещинский, услышав, что меня назначили директором «Приморзолота», немедленно уехал в другой регион на добычу олова. После этого я уже о нем ничего не слышал.
Вот так ни за что ликвидировали трех директоров золотодобывающих объединений. Гузеева, Зафесова и меня.
Тогда я все наши три истории еще не связывал воедино. Но спустя годы понял, что в наши судьбы попали под общие колеса большой истории.
В то время, с середины 1970-х годов, многие в партийном руководстве самого высшего уровня – аппарате ЦК КПСС, были настроены против старательских артелей. Говорили, что в СССР их быть не может, что это капиталистический способ производства. И это при том, что артели зарекомендовали себя как эффективную экономическую модель, которая вела разработку недр подчас лучше госпредприятий. Вот как после рабочей поездки по приискам отозвался о старателях зампредседателя Совмина Г.Г Ведерников, курировавший золото-платиновую и алмазную промышленность страны: «Несмотря на то, что ими разрабатываются более бедные месторождения с худшими горно-техническими условиями, производительность труда рабочих артелей в 1, 7-2 раза выше, чем на государственных предприятиях, а издержки производства в два раза ниже».
К началу 1980-х в системе бывшего Минцветмета СССР на добыче золота, олова и вольфрама трудилось более 23 тысяч старателей, объединенных примерно в 190 артелей.
Тружеников «золотого цеха» традиционно защищал Председатель Совмина А.Н. Косыгин, что вызывало гнев генсека Брежнева и ряда членов Политбюро, и привело в октябре 1980 года к преждевременной отставке Алексея Николаевича.
На старательские артели начались гонения по всей стране. Было принято несколько постановлений ЦК КПСС по золотодобывающей промышленности, направленных на ограничения, а затем и полное свертывание старательских работ. Это постепенно разрушало важную отрасль народного хозяйства.
Начиная с того, что артели были поставлены в экономически невыгодные условия – за добытое золото им платили меньше, чем госпредприятиям, и заканчивая тем, что против золотодобытчиков начались «громкие дела» всесоюзного масштаба. Одно из самых нашумевших – дело артели «Печора» в республике Коми, которую возглавлял Вадим Туманов. Следователи копали изо всех сил, искали улики, пытаясь обвинить старателей, представив их «злостными расхитителями и распоясавшимися бандитами». Было важно представить это как систему, якобы в стране действует что-то вроде «золотой мафии».
Шли дознания и аресты ни в чем неповинных людей. Сфабрикованные против «Печоры» обвинения впоследствии рассыпались, как мыльные пузыри. Туманову пришло уведомление из прокуратуры Коми о прекращении уголовного дела против «Печоры» в связи с отсутствием состава преступления. Но самое печальное – что эта спланированная дискредитация подорвала положение дел в благополучной до того отрасли. К 1984 году золотодобыча упала до самых низких показателей за предшествующие 10 лет (всего 253 тонны).
Об этом подробно пишет горный инженер, исследователь золотой отрасли В.Г. Лешков. И говорит о том, что такие экономические подходы руководства страны стали одной из причин, по которым развалился Советский Союз.
Но вернемся к моей частной истории. Я отбывал наказание в колонии строгого режима в курском городе Льгов. Когда туда приехал – обрадовался, что наконец-то увижу свет божий. В следственных изоляторах ведь месяцами на улицу не выходишь, перемещаешься по системе подземных ходов. Делается это в целях безопасности, чтобы арестанты не сбежали. Но при такой повышенной изоляции у сидельцев наступает полная дезориентация, ты не знаешь, где находишься. Вообще, в СИЗО приходилось все время находиться в такой тесноте, как будто тебя заживо заколотили в ящик.
Камеры представляли собой узкие каменные мешки. Туда набивалось так много людей, что, бывало, невозможно присесть, мы стояли. А спать укладывались на длинных узких нарах, впритык друг к другу. Перевернуться на другой бок можно было только одновременно всем, как по команде. Лежали, как сельди в бочке.
Очень интересно наша жизнь устроена, ничего в ней абсолютно незыблемого нет. Часто случается, как поется в «Интернационале» – кто был ничем, тот стал всем. И наоборот, как в моем случае. Когда вдруг после почета, уважения, и десяти тонн золота в год я отправился таскать кирпичи под грубые окрики лагерных охранников.
Но я философски относился к тому обстоятельству, что судьба вдруг решила с переднего края золотодобывающей отрасли отправить меня отдыхать на нижнюю шконку. Рассматривал, как очередную жизненную трудность. Надо было, наверно, и это пройти. А пока старался держаться.
Определили меня в один из отрядов заключенных. Поставили работать на производство инструментов для московского завода ЗИЛ. Мы делали ключи, отвертки. В кузнечном цехе ковали заготовки на прессах, закаливали. Работали круглые сутки в три смены.
Народ у нас был разный. Оказалось много заключенных, связанных с вопросами снабжения. Кличка, или, погоняло на зоне у меня было – Директор. Трудился я и электриком, чинил лифты, и даже Курскую атомную станцию довелось строить.
Когда отсидел половину срока – грянуло «повышение по службе», меня назначили лагерным экономистом. Теперь я стал так называемый зазонник, которому можно выехать за пределы колонии без охраны.
[6707]
Но долго на этой должности я не удержался – никак, по моим данным, не сходилось количество сырья и выпускаемой продукции. И начальство, чтобы не быть разоблаченным, отправило меня от греха подальше – в Курск на меховую фабрику.
Скоро меня досрочно освободили – близилась Олимпиада-80, и по этому случаю объявили амнистию. Лагерное начальство, помню, очень жалело, что меня выпускают. По их понятиям, я считался ценным кадром.
Я уехал обратно на Дальний Восток. Возвращению моему были рады не все. Больше всех переживал Каганович Игорь Львович, ставший после меня начальником «Приморзолота». Кстати, именно он, едва заняв мое место, пошел хлопотать, чтобы меня исключили из партии. Обратился с жалобой в крайком: «Это почему у нас судимый числится коммунистом?» Только после этого у меня отобрали партбилет.
Но Каганович переживал зря. Один из инструкторов ЦК партии на совещании в Хабаровске сказал мне: «Теперь тебе, сидевшему, дорога на высокие должности закрыта, устроишься работать разве что механиком». Ну, механиком – так механиком. Я не возражал. После тюрьмы особенно осознал, насколько в нашей жизни все относительно, в том числе любые должности и привилегии.
Все может переиграться в любой момент, и человек мало на что способен повлиять. Возможно, потому, что наша судьба в распоряжении каких-то иных, высших сил.
С этой точки зрения не вижу целесообразным отстаивать справедливость вдогонку. Как бывший начальник Главзолота Жмурко. Уже в 90-е, когда Советский Союз развалился, страну и промышленность лихорадило, он решил создать какую-то общественную организацию бывших несправедливо осужденных и попытался меня подбить к активному участию. «Петр Трофимович, – говорю, – не хочу я лишний раз по сердцу скрести, куда-то ходить, что-то кому-то доказывать». И не стал участвовать. А Жмурко тогда действительно собрал организацию, куда входили в первую очередь старые норильчане. Они даже помещение сняли, регулярно встречались, вспоминали лагеря, где прошла их молодость.
Я же считаю, что всегда лучше смотреть и идти вперед. Назад дороги нет, да и прошлое не перепишешь, как бы иногда ни хотелось. А еще хочу сказать, что большинство руководителей тех лет, мы все равно любили свою родину, хоть прошли тюрьмы и жестокие испытания.
Маршал Рокоссовский, обвиненный в шпионаже, сидевший в БАМлаге, и строивший Байкало-Амурскую железную дорогу, принимал потом парад на Красной площади. Конструктор Королев, писавший из Колымских лагерей, с прииска Мальдяк, письма Сталину о том, что нужно создавать ракеты для страны. Его потом освободили по просьбе Туполева, как очень нужного стране человека.
Говорят, Королев плакал, когда Сталин умер. Как видите, тогда очень многие достойные люди сидели. Можно сказать, тюрьма стала для таких знаком качества, крещением огнем и мечом. Так что – нет смысла мне жаловаться и выделяться из такой яркой команды.
Биографии Туполева и Рокоссовского знают многие, а я хочу в завершение этой главы вспомнить про своего коллегу Байбакова. О нем в последние годы подзабыли. А в свое время Николай Константинович был знаменитый и всесильный начальник Госплана СССР. Инженер-нефтяник, до войны Байбаков занимал должность замнаркома нефтяной промышленности. Сталин называл его байбак – так зовут степных сурков.
Сейчас у меня лежат его книжки, а я застал его еще живого, он прожил до 97 лет. В своих воспоминаниях Байбаков пишет, что, когда немцы в 41-м году рвались на Кавказ, к нефтяным вышкам Баку и Махачкалы, ему поставил задание лично Сталин: «Если оставите немцам хоть каплю нефти, мы вас расстреляем. Но если вы уничтожите промыслы, а немец не придет, и мы останемся без нефти, –тоже расстреляем». «Что же мне делать, товарищ Сталин? –озадачился нефтяник. – И так вы меня расстреляете, и этак, взорву я вышки или не взорву». «Думать надо», – ответил Сталин.
В итоге все закончилось благополучно – и немцев не пустили, и нефтяные промыслы не пришлось взрывать. Хорошо помню Байбакова, он много лет был председателем Госплана, и часто участвовал в разных заседаниях. В последние годы жизни на сцену к трибуне его вели под руки двое молодых людей, он уже плохо ходил. Знаете, с чем он выступал после такой судьбы? Николая Константиновича очень волновал КИН – коэффициент извлечения нефти. Можно сказать, он всю жизнь думал о нем. Потому, что нефтяники добывали всего 18–20% из месторождения. А большая часть «черного золота» оставалась в недрах. Допустим, разведали на миллиард, а выкачали всего 200 миллионов баррелей. Большую часть не могли извлечь по разным причинам.
И вот Байбаков всю жизнь думал, как же увеличить этот КИН. А ему уже было под сотню лет, он еле ходил, но не о чем больше не думал. Была у него такая сверхидея — как научиться откачивать из месторождений больше нефти, чем можем сейчас. И как усовершенствовать технологию переработки на нефтеперегонных заводах. В те времена ведь извлекали из нефти бензина всего 18–20%. Остальное шло в виде дизтоплива, мазута, масел.
Что вы думаете, идея Байбакова, в которую он вложил все силы и душу, со временем стала воплощаться. Ее автор перебрался на Новодевичье кладбище, а КИН постепенно повышался, и сейчас нефтеотдача достигает 40–70%. Значит, не зря человек прожил жизнь, если его дело развивается и после него.
Продолжение следует
