МОЯ ЗОЛОТАЯ ЖИЗНЬ
Тaракановский В. И.
Глава 6.
Здравствуй, Арктика! От олова до золота. Хитрости геологов и промывальщиков. Снежная целина. Первые шахты. Методичка Дальстроя. 200 метров мерзлоты. Неудача со скважиной. Камерно-лавная разработка. Выполнить план любой ценой.
Начало: Глава 1, Глава 2, Глава 3, Глава 4, Глава 5
Февраль 1964 года. За иллюминатором кромешная полярная ночь. Держим курс на север. Крошечный АН-2, вылетев из якутского Батагая, два часа как трясется в воздухе. Пора заходить на посадку, но непонятно, разрешат ли диспетчеры – с Северного Ледовитого океана метет непроглядная пурга. Людей на земле она сбивает с ног, а самолетик треплет, как бумажный.
За бортом -50°С, и столько же внутри – салон неотапливаемый. Мотор воздушного охлаждения, водяное нельзя, иначе замерзнет. Если местный аэродром – вытоптанное поле, имитирующее взлетно-посадочную полосу длиной в 500 метров, занесет снегом высотой с двухэтажный дом и пурга окажется мощнее бульдозеров, отправленных на расчистку, то посадку отменят. И летчикам придется возвращаться в аэропорт отправления, рассчитывая топливо, чтобы дотянуть обратно. А если боковой ветер больше пяти метров в секунду, то АН-2 по регламенту нельзя приземляться, потому что его просто сдует.
Но вот на подходе к пункту назначения самолет сделал вираж и с грохотом начал снижаться. Я и еще десяток озябших пассажиров вытряхнулись из обледенелого брюха. Бесконечную темноту разрывали местные «маяки» – горящие факелами 200-литровые бочки, набитые тряпками, смоченными дизельным топливом. Электричества тут не было, как не было и всего остального. В голове молнией вспыхнули предупреждения близких и просьбы не ехать в эти гибельные места, и внутри отозвалось: «Какого черта я сюда приехал, надо обратно, пока не поздно».
Но было поздно. Наш маленький юркий самолетик уже взмывал обратно в беспросветную февральскую темень. Я тяжело вздохнул, а сердце оборвалось. «Ладно, живут же здесь как-то люди, и мы проживем», – мысленно успокоил себя и пошел искать хоть какие-то следы цивилизации.
Было полное ощущение, что высадился я на Луну. Посреди сугробов конусами возвышались несколько сиротливых палаток. На небе горели нереального размера звезды. И этот обжигающий вечный космический холод. Хотя здесь было даже формально теплее, чем на Индигирке, откуда я приехал, но там было сухо, и морозы в минус 60°С переносились легче, чем местные минус 35-40°С в сопровождении пронизывающего влажного ветра. Если несколько минут не шевелиться, на одежде нарастала тонкая ледяная корка. До Якутска отсюда было 2000 километров, до Магадана – 3400. Полярная ночь в этих краях длилась два месяца зимой. А летом два месяца тянулся изнуряющий полярный день, когда солнце не заходит круглые сутки.
Я пошел искать, где остановиться, и «контору», чтобы отметиться о своем приезде. Согласно приказу Совнархоза, меня сюда назначили главным механиком. Главный механик должен отвечать за работу всего механического состава – бульдозеров, тракторов, автомашин, электростанции. Хотя механизмов здесь еще почти не было. Стояло всего два дизелька по 50 киловатт. То есть, всего 100. А когда я через 14 лет уезжал из этих мест, на Куларе было уже 70 тысяч киловатт электрических мощностей. Но обо всем по порядку.
Тогда на Куларе числилось 196 жителей – работники прииска. Заключенных среди них не было, все вольнонаемные. Они были расселены в нескольких 20-местных брезентовых палатках. Обстановка внутри самая спартанская. Дощатый пол, несколько алюминиевых раскладушек в ряд, посередине, как очаг в чуме – железная печка с выведенной наружу трубой. Печки делали из таких же металлических бочек, какими освещался аэропорт. Люди спали в палатках не раздеваясь. Ночью волосы примерзали к раскладушкам. Хоть печурка и топилась все время, обогреть пространство палатки было невозможно. Помню, лежишь ночью, проснувшись от холода, дрова в печке потухли, и ждешь, кто же первый встанет, чтобы снова печку растопить. Если никто не вставал, шел тот, кто сильнее замерз. А чем растопить – одной спичкой? Не получится. Плескали дизтопливо прямо на дрова, тогда они вспыхивали. Иногда, замерзнув, плескали слишком много топлива, оно выливалось на пол и начинался пожар.
Брезентовая палатка горела пять минут, я лично засекал. А деревянный дом из бруса – 20 минут. В большинстве случаев люди спасались, но многих обжигало.
Пожары на Севере – дело страшное. Лес там не растет, один снег и сопки кругом, всегда бушует ветер. И этот ветер раздувает пламя. А воды нет, тушить нечем. О грозных стихийных бедствиях, в результате одного из которых едва не погиб наш прииск, я еще расскажу. А пока надо вспомнить, откуда этот Кулар взялся, и почему покорение снежной целины входило в важнейшие задачи партии и правительства.
Раньше Кулар, расположенный в Арктике, на 72 градусе Северной широты, в 80 километрах от моря Лаптевых – части Ледовитого океана, в Усть-Янском районе Якутии, числился участком прииска Депутатского – в 1963 году. Весь Депутатский добывал олово, там было крупнейшее месторождение СССР, содержащее 13% запаса страны.
Про золото не думали, хотя давно знали, что оно там есть. На Куларе ценный металл обнаружили еще при товарище Сталине, в начале 50-х годов. Обнаружившие, «Зэка Васильев и Петров зэка», как у Высоцкого в песне, сделали все, чтобы про это золото никто не узнал.
Экспедиция из Куйги, состоявшая из нескольких вольнонаемных геологов и работников-заключенных Дальстроя, выезжали на лето на разведку. Заключенные делали самую тяжелую работу – били шурфы, вытаскивали пески для промывки. А геологи оценивали результаты.
Я думаю, промывальщики из заключенных тогда подделывали показатели – умышленно занижали количество вынутого золота. Для чего это делалось? Чтобы геологи сделали заключение: золото здесь очень бедное, низкой пробы, промышленного значения не имеет. Заключенные из геологической партии не хотели, чтобы в Арктике велись разработки. И чтобы в этих местах организовывали лагеря. Ведь тогда здесь построят бараки и пригонят на работу уже на постоянной основе. А кому охота сидеть в таких суровых условиях?
Возможно, рабочие-зэки угрожали геологам, и те выдали фальшивые результаты. Кто знает. Но так и получилось – геологи сделали нужные выводы, написали в отчетах, что содержание золота низкое, запасов практически нет, это неперспективный район. И о Куларе надолго забыли.
Потом вернулись другие геологи, снова прошлись по шурфам и обнаружили большое золото. Усть-Янская геологопоисковая партия под руководством И. А. Кузнецова подняла материалы первой экспедиции, изучила пробы. Характеристики найденного золота – вес, крупность, их озадачили, – геологи поняли, что там что-то не то, надо перепроверить. Но проверяли уже не шурфовщики, а буровые станки БУ-20-2УШ, извлекавшие из-под земли золотоносные пески для опробования. Примерно в 600 километрах от Депутатского, на реке Бургуат и ее левом притоке, ключе Неттик, где позже вырастет Кулар, наткнулись на рекордное содержание золота – 14 граммов на кубометр песков. И уже в первый год здесь организовали эксплуатационный участок по добыче золота от прииска «Депутатский». Это были открытые работы, подземку депутатцы не вели – сразу же добыли полтонны золота (точнее, 502 килограмма), настолько богатое оказалось месторождение. И в совершенно безлюдных местах – вокруг голая арктическая тундра, было принято решение сделать самостоятельный прииск.
18 октября 1963 года Северо-Восточный Совнархоз объявил о золотоносности Яно-Омолойского междуречья и издал постановление об организации прииска на Куларском месторождении. Назвали его Новый – так он вначале и значился по документам. И установили план добычи золота одну тонну в год.
В те времена мир без СССР добывал всего полторы тысячи тонн, так что для нового месторождения это был солидный план. Тысяча тонн приходилась на долю ЮАР, 500 тонн – на все остальных страны. Советский Союз в целом выдавал порядка 200 тонн.
Итак, надо было начинать работу в местах, где ничего нет.
Но план есть план. Чтобы его выполнить, требовалось организовать шахты и переходить к подземным работам. Ведь самые богатые залежи золота – на подземных месторождениях.
Приехал к нам из Магадана начальник – зампредседателя Северо-Восточного Совнархоза Кондрат Мацкепладзе, благодаря которому мы все здесь оказались. Надо было определиться, где начинать прокладку стволов.
Кондрат, опытный инженер, навис над картой, на которой геологи отметили все ближайшие месторождения с запасами. «Ну что, с какого начнэм?» – спросил нас. И, не дожидаясь ответа, ткнул карандашом в подножие одной из сопок: «Вот здэсь будэм ствол зарэзать, здэсь шахта будэт». На этой точке геологи обозначили самое большое содержание золота, показавшееся нам нереальным: 50 граммов на куб. «Давайте начнем с самого богатого места». Надо было проверить – правы ли геологи, проходившие разведочные шурфы, что там действительно есть такое золото. Решено, с местом начала работ определились. Рассчитали мы и количество песков, которое обеспечит нам план. Чтобы его выполнить, даже при богатейшем содержании 50 граммов золота на куб, требовалось выгрузить 20000 кубов песков. Для ориентира, в кубе содержится 1400-1600 кг. песков. Чтобы добыть тонну золота, надо 20 тысяч кубометров песков. Для выполнения плана предстояло добыть колоссальное количество песков из-под земли. Плюс открытые работы.
Но дальше вставало много вопросов, которые необходимо решать. Как стволы пройти? Техники нет, даже если она будет, ее нечем крутить. У нас были только чешские дизельные компрессоры DK 660-11, от которых работали перфораторы. Забурить горную породу ими можно, но нужна еще взрывчатка и капсюли-детонаторы, чтобы прокладывать подземные тоннели. Значит, требуются взрывники, шахтеры, бурильщики.
А чем взорванную породу из-под земли выдавать? Нужны скреперные лебедки с ковшами. И скреперисты.
Надо было сначала пройти центральный ствол шахты, потом от него вести горизонтальные штреки, для этого опять необходимы лебедки. Потом пройти лавы – горные выработки, в несколько десятков метров, это целое хозяйство. Которое требовало очень много электроэнергии. А где найдешь электричество на берегу моря Лаптевых?
Мы составили план горных работ. Посчитали, сколько надо людей, техники, взрывчатки, тросов, лебедок. Сколько нужно рабочих смен, сколько вентиляторов для проветривания шахт. А главное, сколько электроэнергии, чтобы все это раскрутить. А ее нету. Значит, надо ставить генераторы и строить электроподстанцию.
Нам прислали дизель-генераторы по 600 киловатт. Но их надо было установить на мощных бетонных фундаментах. А на вечной мерзлоте почва зыбкая. Не зря в северных городах многоэтажные дома возводят на сваях, а все коммуникации ведут над землей.
Нужно было строить надежный фундамент для подстанции, затем устанавливать электрощиты. Протянуть линии электропередач до шахт. Иметь резервный генератор. И вводить его в параллели с основным, чтобы они друг друга не «съели». Необходимо было найти людей, которые сумеют работать на электростанции, механиков, которые бы справлялись с громадными дизелями, высотой с одноэтажный дом. Нужны были масла, топливо. И само помещение – ты же дизель-генераторы на улице не поставишь под полярной луной. Когда я приехал на Кулар, нехитрое здание для уже упоминаемых двух дизельков было. Вместо стен служили 200-литровые бочки, сложенные друг на друга. В этой станции лежал снег, как на улице.
Новые шестицилиндровые дизели охлаждались водой. А воды у нас тоже не было. Воду для техники и людей летом брали из близлежащих ручьев, а зимой приходилось возить из реки Яны за 35 километров. Дальше надо было построить градирни, куда подавать воду для охлаждения. Потом, когда мы уже построили котельную для отопления жилищ, надо было и туда воды…
Мы придумали, как привозить и оттаивать воду. За два рейса с Яны до Кулара внутри водовозки столько льда намерзало, что пространства для воды почти не оставалось, приходилось оттаивать. А размораживали емкости так. Подгоняли их к электростанции, вода из дизелей выходила горячая, и мы эту воду заводили в обледенелые бочки, и она растапливала примерзший лед. Для этого не требовалось дополнительной электроэнергии. Бочка оттаивала два часа, потом чистенькая снова ехала за водой. До реки мы проложили по тундре дорогу-зимник, которую надо было все время чистить.
Еще одно наше изобретение – мы переделали бочку из промприбора в цистерну для горючего. Летом по раскисшей тундре дорог не было. А нам надо было развозить по участкам дизельное топливо. Машины увязали в якутских болотах. В качестве транспорта были гусеничные трактора. А в чем везти? Любой прицеп на колесах застрянет. Мы переоборудовали скрубберные бочки, вращающиеся на подшипниках, в которых промывали золото. Первая часть в ней глухая, другая с отверстиями, через которые проходит золото. Глухой став с торцов заваривали, бочка получалась закрытой, к ней с двух сторон приваривали «уши». За них цепляли трос крюком, и бульдозер катил по бездорожью самодельную «цистерну». Теперь она не рвала тундру, как колеса, а равномерно скользила, приминая мох. Помещалось в нее 4 тонны дизтоплива. Бывало, заканчивается топливо на станции, смотрим, а вдали по сопкам мелькает что-то блестящее. Это катится наша бочка с горючим. За несколько рейсов по тундре ржавый промприбор так полировался, что блестел, как хромированная сталь!
Проходка первой шахты на ручье Эмись (по-якутски – жирный) началась уже в конце февраля. Среднее содержание золота в ней действительно оказалось рекордным – 50 граммов на куб. Геологи не ошиблись. Таких месторождений, как Кулар, больше не было и нет в мире. Для сравнения: сейчас золотодобытчики готовы браться за разработку участков, где содержание золота в тысячу раз меньше – 0,05 граммов на куб. Что называется, почувствуйте разницу. Или громадные тысячетонные драги плавают, добывая золото с содержанием 30 мг. на куб. Содержание недр упало в тысячу раз. Мы раньше на такое сырье даже внимания не обращали. А 5 граммов считались забалансовыми – за них уже не брались по экономическим соображениям. Для нас, работников «Кулара» государство установило себестоимость золота 70 копеек за грамм – это было беспрецедентно.
Поначалу нужного оборудования, чтобы извлекать золотоносные пески из шахты, не было. Ни скреперных лебедок, ни ленточных конвейеров. Шахты, напомню, бывают наклонные или вертикальные. Вертикальные, как были на Маршальском, сложнее по обеспечению техникой – там нужны скипы, подъемные машины, надо построить деревянный копер, а лес для этого в голой тундре где возьмешь? Поэтому вертикальных шахт у нас на Куларе не было, только наклонные, потому что они не ограничивали производительность труда. Там ставился не скип – подъемный короб, а ленточный конвейер. Ствол делали с уклоном не круче 12 градусов, чтобы конвейер мог выдавать пески на поверхность, и они бы не сваливались.
А чтобы добывать пески большими ковшами под землей, нужны были лебедки 55ЛС, с двигателем 55 кВт, причем не одна, а несколько. Пока мы не обзавелись нужной техникой, приходилось выкручиваться, проявлять смекалку. Не зря в народе говорят, «голь на выдумки хитра».
Сварили «пену» – железный лист с загибами по краям. На этот лист грузили лопатами пески и бульдозер с тракторным прицепом на полозьях вытаскивал их по наклонному стволу длиной в 150 метров. Горными работами руководил опытный бригадир шахтеров Иван Петрович Пушкарь, вместе с нами прибывший с Маршальского.
Искали одновременно и технику, и рабочие руки. В списке Лени Осинцева значились шахтеры, потому что Маршальский был подземным прииском. Но их было недостаточно. Нужны были еще шахтеры. Подбирали бурильщиков, скреперистов, кого-то обучали. Мужиков не хватало, и на компрессорах стояли женщины. Вызывали кузнецов, потому что надо было заправлять буры. В столовую требовались повара, которые будут готовить круглосуточно – сам прииск у нас тоже работал без остановки, и днем, и ночью. Нужны были и продукты – есть было абсолютно нечего, не успевали завозить. В магазинах поначалу стояли только овощные консервы.
Рабочие постепенно к нам приезжали. Чем мы заманивали – тройной зарплатой. Тариф был двойной, плюс районный «якутский» коэффициент надбавки. Где еще в СССР можно было получать тройную зарплату? А у нас на подземных работах платили до 1100 рублей в месяц.
Добывали и технику. Звонили в Магадан, просили срочно то одно, то другое. Нам обещали, что машины вот-вот выйдут, но идти им предстояло 3400 километров по глухой тундре и бездорожью. Пока дойдут, уже промсезон подошел, работать нечем. Добычей песков занимались всю зиму, а летом начинали их промывать.
На северных приисках пески извлекаются из земных недр зимой. Летом шахты простаивают: есть риск, что своды могут подтаять и обрушится. Промывочный сезон в Арктике короткий, всего два с половиной-три месяца, пока есть незамерзающая вода. Вот и у нас на Куларе с суровым климатом промывка песков начиналась примерно 20 июня, а заканчивалась 15-20 сентября. Потому что в начале июня и во второй половине сентября в наших краях обычно уже стояла минусовая температура и лежал снег.
Итого, берем два месяца на активную добычу золота. Делим тонну золота на 30 дней. Получаем, чтобы выполнить план, надо давать 35 кг чистого золота в сутки. Когда план увеличили, доходило и до 120 кг в сутки.
В свое время существовали производственные методички Северо-Востокзолота, изданные еще при Дальстрое. Там все просто: к 1 мая у вас должно быть добыто 100% подземных песков, которые есть в плане, и должно быть сделано 90% вскрыши – открытых работ.
Вы должны каждый месяц проходить столько-то, параллельно вести очистные и нарезные работы. Все было подробно расписано, и любые работы шли четко по графику.
А уж если не успевали уложиться в график и выполнить план, промывка сдвигалась на осень. Называлась она ОЗП (осенне-зимняя промывка). Остроумный рабочий народ переиначил эту аббревиатуру в «особо за-ный период». Попробуйте-ка мыть золото зимой, когда кругом мерзлота и воды нет. И пески надо греть, и воду для них… За мои 14 лет работы на Куларе всего лишь один раз нам пришлось прибегать к ОЗП. А добывали мы каждый год миллион 600 тысяч кубометров подземных песков, вели открытые работы и еще 60-70 километров проходческих и нарезных работ.
Прежде, чем мыть пески, их сначала надо было разморозить – оттаивать на солнышке. Чем больше льда в песках, тем больше потери золотых крупинок при промывке, они ускользают вместе с водой. Золото прилипает к песчинкам и камням. Это сразу видно – если гале-эфельная смесь чистая, блестящая, значит, ее хорошо промыли. А если галя (круглые камни) и эфеля (мелочь) грязные – значит, здесь много золота утекло.
Оттайка подземных песков в тех условиях шла медленно – максимум 5 см. в сутки. Ведь там, за полярным кругом, вечная мерзлота.
Каждый год мы проходили по 50 новых шахт, в сутки продвигались на 20 метров по стволу с помощью горно-проходческих комбайнов. Первая наша наклонная шахта была со стволом 100-метровой длины, а последние доходили уже до 1200 метров. Земля же оказалась проморожена вглубь на 200 метров.
Это я не сказки рассказываю, а совершенно точно знаю. Потому что однажды мы решили пробурить рядом с прииском скважину. Я тогда уже был директором. Шахтеры стали меня уговаривать: «Виктор Иванович, зачем мы воду возим с Яны, давай здесь пробурим, и будет у нас вода под боком». Уговорили. Мы запустили мощный бурстанок БУ-20-2УШ, который мог прокладывать скважины до 200 метров вглубь и с помощью которого мы обычно вели разведку золота.
Станок наш начал долбить мерзлую землю. Добурился до 206 метров. Появилась первая вода. И когда мне принесли стакан этой воды, она оказалась мутно-серая, в ней были растворены все возможные осадки. Не вода, а жижа.
Я говорю: вы что, будете это пить? Или в дизеля запустите? Они ж сразу из строя выйдут. На этом наша затея со скважиной закончилась. Зато теперь мы знали – мерзлота уходит вглубь на 200 метров.
И вот уже зимой начали мы добывать в шахте подземные пески, продираясь через ископаемый лед, ил, валуны и галечник. Пески были мощностью до 6 метров. Мы слоями эти 6 метров брали – один слой, второй. Чтобы подземные своды не обрушились, применяли камерно-лавную систему разработки россыпей, о которой раньше я только в книгах читал. В обычных шахтах можно поставить стационарные, деревянные крепления, наподобие строительных лесов. А у нас же мерзлота, с которой шутки плохи.
На шахтах мы крепили деревянной крепью рудные дворы, которые служили до самой отработки, и некоторые сопряжения штреков. На очистных работах после проходки штреков оставляли небольшие участки шириной два метра целыми – так называемые ленточные целики. Лавы были шириной 15-25 метров в зависимости от устойчивости пород. Ленточные целики держали кровлю как природное крепление.
Параллельно с проходкой надо было делать пробы песков прямо в шахтах. Мы должны были убедиться, что в них есть золото. Чтобы не оказаться в ситуации, когда ты полгода работаешь впустую – вытащить из недр целые горы песка, и только летом, начав его промывать, обнаружить, что золота там нет.
Для этого у нас были опробщики. Они брали бороздовые пробы – вырубали борозды руды прямоугольного сечения из груди забоя. Рабочие грузили отбитый материал в мешки, вытаскивали на поверхность в тепляк – помещение, сооруженное на скорую руку, чтобы не работать на морозе. Со стройматериалами на Куларе были проблемы – деревья же здесь не росли. Бывало, стены тепляков сооружались из тундрового мха. Просто вырезали мерзлый мох и ставили блоки друг на друга. Это у нас называлось – мохоблок. Так вот в этих тепляках оттаивали пробы на печках, промывали и оценивали содержание драгметалла. В итоге убедились, что золото в нашей первой шахте есть.
Наступила весна, потом лето. Нужно было готовиться к промывке, появилась незамерзающая вода. Но хранить ее в больших объемах было негде, также, как негде воде было задержаться – кругом сплошные голые сопки. А воды требовалось много – шесть кубометров на кубометр песков. Где взять такие объемы? И мы решили сделать собственное водохранилище, создать систему оборотного водоснабжения, чтобы промывать пески одной и той же водой. Взорвали ближайшую сопку и перегородили горный ручей в долине. Получился резервуар. Нужно было возводить плотину быстро и тщательно. Ведь если в дамбе образовывалось отверстие размером со спичечную головку, то через 20 минут этой дамбы уже не оставалось, поток ее всю съедал. Вот такая разрушительная сила у воды.
Позднее, когда отработали некоторые месторождения, мы по осени возводили для каждого промприбора отдельные водоемы, используя талые породы. Зимой они замерзали, и по весне мы имели готовые водоемы с надежными плотинами, и приборы работали на оборотном водоснабжении. В водоемах вода отстаивалась, и прибор получал чистую воду для промывки, что повышало качество извлечения золота. В 1970-е годы на Куларе одновременно работало до 50 промывочных приборов. Для их водоснабжения ежегодно приходилось прокладывать до 70 километров трубопроводов диаметром до 400 мм. Часто пески были льдистые, с 30-40% содержанием льда, они таяли и расплывались, поэтому большинство промывочных установок у нас были с гидроэлеваторной подачей. На некоторых полигонах борта оплывали за промывочный сезон на 30-50 метров, и вся эта масса шла на промывку, деваться ей было некуда.
В шахтах летом работать нельзя – но мы работали. Мы же бурили, потом взрывали. После этого в штреках нечем было дышать – образовывались ядовитые азотные окислы. Требовалось проветривать шахты, чтобы убирать последствия буровзрывных работ. Летом, когда проветривали, загоняли под землю теплый воздух с поверхности в специальные скважины. Мерзлота начинала оттаивать, скважины раздувались и могли неожиданно обвалиться. К тому же от буровзрывных работ под землей могут образовываться трещины.
На обычных месторождениях просадку породы отследить проще. Там ставят контрольные распорные стойки, которые фиксируют изменения. Если стойки начинают опускаться, значит, кровля медленно оседает – и тогда всех выводят на поверхность. А на вечной мерзлоте ничего не оседает, все падает мгновенно.
Был у нас несчастный случай, когда шахтеры, два брата присели на ковш экскаватора покурить. В мгновение ока на них обрушился целый пласт, 200 квадратных метров грунта и похоронило обоих…
Промороженная и неприветливая земля Кулара покорялась людям с трудом. Что касается меня лично, я впоследствии ни разу не пожалел о том, что сюда приехал. Просто не успел. Некогда было ни о чем подумать, и уж тем более загрустить. Тебя в любое время суток могли разбудить и сказать: вон там дизель или движок вышел из строя. А мастерских не было – все приходилось ремонтировать на улице. Так и чинили технику – разведем костры, пальцы туда засунем, погреем и дальше работаем.
В первый год на Куларе было добыто 502 кг золота, а в следующем мы добыли уже 1048 кг. В 1967 году, когда я принял прииск в чрезвычайной обстановке, мы смогли добыть 2149 кг золота. В 1970 году Кулар, как и все предыдущие и последующие годы, вновь перевыполнил план и сдал в закрома Родины 2897 кг драгоценного металла. А уже в 1971-м мы удвоили добычу – до 7366 кг золота!
Продолжение следует
Начало: Глава 1, Глава 2, Глава 3, Глава 4, Глава 5
-0+0
