МОЯ ЗОЛОТАЯ ЖИЗНЬ

Тaракановский В. И.

Глава 4.

Моя стремительная карьера. Процесс золотодобычи. Американцы на Колыме. Лагерный пропуск. Бараки и заключенные. Приезд семьи. Жены инженеров. Оставаться человеком. Новый мир для живых. 

Начало: Глава 1, Глава 2, Глава 3

Приехал на Маршальский я слесарем, но на прииске был кадровый дефицит. Так получилось, что у руководства, у тех, кто занимали инженерные должности, у главного энергетика, не было специального образования. И меня потихоньку начали двигать по ИТР-овским служебным лестницам. ИТР на нашем профессиональном языке – это инженерно-технический работник — специалист, который организует и руководит производственным процессом на предприятии.

Ну вот я и стал таким ИТР-ом. Сначала чинил челябинские бульдозеры. Потом меня назначили механиком по компрессорам. Начал изучать и налаживать американские «Чикаго-пневматик» и «Ингерсолл-рэнд».

Потом – механиком участка, на мне уже числилась техника посерьезнее: все бульдозеры, промывочные приборы. Я монтировал промприборы МПД-4 и МПД-5, которые выпускал в середине прошлого века Магаданский механический завод. Знаете, как расшифровывается аббревиатура МПД? Металлический промывочный прибор дальстроевский!

Промприбор – главная машина на прииске, она обогащает пески и промывает золото. Вот как выглядел тогда технологический процесс.

В большие вращающеися бочки поступали золотоносные пески, которые делились на пустую галю (отмытые мелкие камни), которая шла в отвал, и эфеля, содержащие крупицы золота. После промывки на шлюзе мы получали шлиховой металл, то есть, с природной пробностью, который уже можно было нести в золотоприемную кассу.

Моя задача была, чтобы техника не подводила, а работала, как часы. В шахтах, кроме людей, требовались механизмы: подъемные лебедки, компрессоры, скреперы, ленточные конвейеры, скиповой подъем. Кратко опишу процесс подземной золотодобычи, которой мы занимались.

Сначала надо было добыть сырье для промывки – подземные пески, содержащие зерна ценного металла. Если горная порода была вечномерзлой, как в нашем случае, велись буровзрывные работы. Сначала вручную бурили перфораторами отверстия для шпуров диаметром 40-46 мм, и глубиной 1,8-2,2 метра. Потом эти шпуры заряжали аммонитными патронами, между которыми тянулся огнепроводной шнур.

Устроить такой производственный взрыв было целое дело. Во-первых, на одном штреке надо было забурить 17-18 шпуров. Обычно они располагались по периметру забоя, и несколько шпуров стояло в середине. Во-вторых, надо было, чтобы они взрывались почти одновременно, с разницей в доли секунды, тогда происходил качественный обвал породы. Это требовало виртуозности, потому что огнепроводной шнур горит стремительно – сантиметр в секунду. Надо было успеть поджечь все 17 шпуров и тут не могло быть ошибок. Бывало, пока последний поджигаешь, первый уже взорвется. Чтобы такого не происходило, распространение огня контролировали. Поджигали кусок огнепроводного шнура, немного короче, чем шнур, который шел для детонации взрыва – так называемую контрольную трубку. Бросали рядом с собой и краем глаза смотрели – если трубка догорела, значит, через считанные секунды начнутся взрывы. И надо быстрее убегать.

К выбору взрывников относились тщательно. Это всегда были вольнонаемные работники, заключенным взрывчатку не доверяли. Взрывников никогда не включали в комплексные бригады, и не привязывали к выполнению плана. Иначе они бы могли спешить и халтурить, и тогда было бы не избежать несчастных случаев. Другое дело, что по этой причине зарплата у них была ниже, чем у остальных работников, хотя взрывники непосредственно рисковали жизнью. Но это, как говорится, уже совсем другая история.

На одну лаву – так назывался 50-метровый забой, надо было набурить 140-150 шпуров. Под землей вручную бурили перфораторами. Первые бурильные машины были тяжелые, но мощные, частота вращения была 1800 ударов в минуту.

Верхние шпуры бурили с плеча, нижние – с бедра. Это потом придумали пневмоподдержки, а в то время таких инструментов не было, поддержкой рабочему служило собственное тело. Поэтому и доходяг у нас на шахтах не водилось. Представьте себе, какая нужна силища и железное здоровье, чтобы управлять этим механизмом, буром с перфоратором, почти в рост человека?

Здоровье они постепенно разрушали. От постоянного стояния за перфораторами развивалась виброболезнь. Это профессиональное заболевание, которое прогрессирует в условиях вибрации, когда вестибулярный аппарат и все системы организма подвергаются постоянной тряске. Симптомы крайне неприятные – вплоть до недержания мочи. В среднем виброболезнь развивается после 3-7 лет работы, но были случаи, когда бурильщик заболевал уже через несколько месяцев. Те, у кого наблюдался этот недуг, досрочно уходили на пенсию по инвалидности.

Но вернемся к производственному процессу. После отбоя песков нужно было выдать их на поверхность, разместить в виде отвалов, а шахту проветрить, потому что из-за взрывов там образовывалось скопление газов. На проветривание уходило полтора-два часа, такой был перерыв между дневной и ночной сменами.

Нужно было следить, чтобы работали старенькие 15-летние компрессоры, подающие сжатый воздух на перфораторы. Расход на бурение – 4-5 кубометров воздуха в минуту на перфоратор. А компрессор дает 20 кубометров, значит, должно хватать на 5 перфораторов. Компрессор стоял наверху, а сжатый воздух в шахту подавался по трубам. Пока он доходил до лавы, до перфораторов, давление терялось, и технике не хватало сил пробиться через земные толщи. А если у компрессора еще кольца старые или цилиндр изработался, то он уже не мог дать нужного давления. Приходилось до последнего чинить старую технику, чтобы она справлялась с нагрузками. 

Взорванные пески выдавали на поверхность по горизонтальной выработке. Ковши скреперных лебедок доставляли их из лавы до штрека, а там стояла следующая лебедка или конвейер. Дальше пески грузили в скипы, –самопереворачивающиеся короба.

На поверхности стоял человек – принимающий, и следил, как скип пересыпает свое содержимое в вагонетку на четырех колесах. Подземную вагонетку с добытыми песками доставляли скреперными лебедками до ствола, в стволе грузили в скип и выдавали на поверхность. Дальше пески по рельсам на вагонетках отвозили от шахты, укладывая в отвалы. По мере роста горы песков рельсы постепенно переставляли. Железный путь был с легким наклоном, чтобы было проще катить груженую вагонетку. А обратно, пустая, она уже шла легко.

Со временем вместо скипов на Маршальском мы начали переходить на ленточные конвейеры – с ними производительность труда возрастала.

Откуда у нас, в якутской глухомани, были американские машины? За 18 лет до того, как я туда приехал, – в 1941-м на золотодобывающие прииски Колымы прилетела делегация американцев во главе с государственным секретарем США Дином Ачесоном. Высокие гости хотели оценить возможности золотодобывающей промышленности Сибири и Дальнего Востока. Американцы были крайне в этом заинтересованы, им надо было понять платежеспособность союзников. И решить, сможем ли мы расплатиться за поставки военной техники по ленд-лизу, которые с 1942 года шли потоком в нашу страну.

Тогда, кстати, в рекордные сроки была проложена военная авиатрасса АЛСИБ от Аляски до Красноярска. По ней для нужд советской армии перегонялись тысячи американских самолётов. Всего было 16 военных аэродромов для дозаправки. Первый пункт посадки в СССР был на Чукотке, второй – на севере Магаданской области в поселке Сеймчан. Я был там и видел сохранившееся деревянное здание аэродрома. А в Якутске до сих пор стоит памятник американскому истребителю «Аэрокобра». Но это уже в наши дни, а мы вернемся ко дням минувшим.

В Северном горнопромышленном управлении Ачесону продемонстрировали технологию советской золотодобычи. И когда со вскрытого в его присутствии опломбированного шлюза тускло заблестели самородки, американец, по воспоминаниям очевидцев, «снял шляпу и вдохновенно произнес слова полной уверенности в высокой финансовой платежности СССР». Уехал он, сильно впечатленный. А буквально через несколько дней американцы, наконец, открыли второй фронт.

В 1944 году при виде советского золота так же загорелись глаза у вице-президента США из администрации Франклина Рузвельта – Генри Эгарда Уоллеса, вылетевшего в СССР через Аляску. Зарубежных гостей поразили колымские прииски, где золото добывали в промышленных масштабах. Уоллес, второе лицо США, даже грустно обмолвился, что в Америке подобных трестов нет.

Впечатленные американцы, помимо военных поставок, в избытке повезли в Советский Союз не только военную, но золотодобывающую технику – маневренные бульдозеры «Катерпиллары», мощные драги. И те самые компрессоры и лебедки, которые мне приходилось чинить на Маршальском, ведь за давностью лет они постепенно выходили из строя. Но мы-то, слава Богу, сами тогда взялись за производство техники, потому что догадывались: американцы – друзья так себе. Магаданский механический завод, который до сих пор работает, начал выпускать перфораторы, двухбарабанные скреперные лебедки, промприборы разных мощностей – в общем, мы все уже начали делать самостоятельно.

На Маршальском тогда мне впервые доверили руководить людьми. Назначили механиком горного участка. А впоследствии главным энергетиком. Теперь я должен был каждый день определять количество работ на шахтах, и решать, каких именно специалистов туда направлять. И если в технике я разбирался хорошо, то человеческие характеры мне, юному и неопытному, еще предстояло постигать.

В моих документах до сих пор хранится одна любопытная бумага. Это лагерный пропуск – о том, что я имел право в любое время на посещение лагерей на Маршальском. И подпись – начальник ОЛП (отдельный лагерный пункт) №11 капитан Рыбаков. 

И я каждый день писал заявку – прошу выставить на работу таких-то специалистов – требовались электрики, сварщики, слесари, бурильщики, скреперисты, монтажники, слесаря, плотники, – и перечислял людей пофамильно. На этом основании начальник лагеря отправлял заключенных на работу, а горные мастера всех пересчитывали и расставляли по местам. 

Каждый день я приходил на зону в лагерь, чтобы сказать назначенным, что они завтра выходят в шахту. Никогда от заключенных не шарахался. Старался держаться, как с равными. И люди это очень ценили.

А в бараках везде на окнах стояли банки – тушенка, сгущенка, сало и другие дефицитные продукты. Откуда такая роскошь на зоне? Дело в том, что сидельцы за свою работу получали зарплату, как обычные люди. А если хорошо работали, то им и хорошо платили. Единственное, у зэков не было северного коэффициента, как у вольнонаемных.

Такие правила установил еще первый начальник Дальстроя – красный латышский стрелок Эдуард Петрович Берзин. Он решил мотивировать заключенных материально, чтобы люди на шахтах и рудниках просто так не батрачили. Это сейчас нам сказки рассказывают про бесплатный труд в лагерях. Подтверждаю, тогда все получали заработную плату. Поэтому почти все, кроме совсем уж немощных, стремились работать.

Другое дело, что работы было гораздо меньше, чем людей – ее хватало не всем. Например, из наших полутора тысяч заключенных выходило на смены каждый день 200-300 человек. Платили им 120-160 рублей – и за эти деньги в тюремном ларьке можно было купить все, что хочешь. Вот откуда дефицитные продукты, стоявшие в изобилии в лагерных бараках. И кстати, там никто не воровал, «крыс» среди заключенных не было. Некоторые умудрялись переводить деньги домой, откладывать на счета и к концу срока накапливать приличные сбережения.

С дисциплиной у нас проблем не было. Все старались работать хорошо, потому что, если бы кто-то халтурил, его бы потом на работы не выставляли. А люди были, повторюсь, заинтересованы трудиться. Если человек не получал работу – он не получал и денег, не мог отовариться.  И ему доставалась только стандартная лагерная пайка – кусок хлеба и баланда.

Сколько тогда добывали золота на Маршальском, информация была засекречена. По одним данным, 600-700 килограммов в год, по другим, две тонны.

Но что точно могу сказать, когда я начинал там работать, чтобы добыть килограмм золота в тех условиях, надо было промыть 200 кубометров подземных песков. А в год прииск выдавал 150 тысяч кубов – в те времена это считалось бешеной цифрой. За такие объемы, кстати, инженеру Кондрату Мацкепладзе дали звание Героя Соцтруда. По моим подсчетам, среднее содержание золота в песках Маршальского составляло 4-12 граммов на куб.

Прииск, состоявший из двух месторождений, делился на несколько участков. Одни представляли собой небольшие поселки с жильем и котельной, другие были почти безлюдными.

Сначала я работал на участке Поздний, жил в общежитии. А чуть позже жилищные условия улучшились. Мне выделили заиндевелый дом, промерзший до фундамента, который с трудом обогревала маленькая печка. Утром протопишь ее, сваришь что-то поесть, уйдешь на работу, а к вечеру дом выстудится, и надо опять топить заново. Сюда, в эту мерзлую деревянную хибару, и прилетела ко мне Светлана с двухлетней Катей. Можно сказать, дочь наша так и выросла на приисках.

Жена никогда в жизни не упрекала меня, не говорила, «куда я ее завез». А ведь ей, домашней девочке, которая не умела готовить, пришлось попасть в совершенно другую обстановку и многому учится. Света подружилась с женами горных инженеров, которые жили и работали на прииске по 10-15 лет. Те быстро обучили ее премудростям ведения домашнего хозяйства: как варить суп, жарить котлеты, растапливать печь, рубить дрова и топить лед, чтобы добыть воду.

А вот нормальной работы для нее, молоденькой выпускницы иркутского университета, на глухом участке не было. Однажды к нам пришел лагерный «кум» – начальник оперчасти, и давай уговаривать Светлану преподавать заключенным. Дескать, те, кто сидит в лагере, тоже советские люди, они не должны остаться необразованными. И вот мы организуем классы, приходите учить наших арестантов, а если боитесь, то мы к вам двух часовых приставим, чтобы охраняли. Так что ничего страшного с вами не случится. Жена посмотрела на меня вопросительно, я ей: ты чего, не вздумай, ты мне нужна живой-здоровой. Напали бы где-нибудь, ведь некоторым обитателям зоны, с максимальными 25-летними сроками, терять было нечего. Она и отказалась.

Кстати, зэки все поголовно в школу записались, когда узнали, что, возможно, к ним придет молодая учительница. Многие, понятно, не учиться хотели, а любоваться на красавицу Светлану – они же по 15-20 лет женщин не видели…

Со временем у жены работа появилась, в обычной школе, на участке Поздний. Светлана стала учительницей и у нее одновременно училось четыре класса. Это были дети вольнонаемных работников – шоферов, продавцов, медиков. Всего восемь учеников, но разновозрастных, и всем приходилось придумывать разные задания соответственно уровню подготовки. Так и учились параллельно – пока одному задание дает, у другого проверяет и так далее.

А когда мы переехали на центральный прииск, Светлана уже работала по прямой специальности – учителем истории. В том, что перебрались в «центр», имелись большие плюсы. Здесь была цивилизация: больница, продснаб, распределяющий продукты. Был даже клуб, где крутили кино. Но главный плюс – котельная, центральное отопление. Больше не надо было по два раза в день топить печку. Поселились мы в общежитии для молодых семей. Про такие Владимир Высоцкий пел: «все жили скромно так, система коридорная, на тридцать восемь комнаток всего одна уборная». Только у нас в общаге жили 24 семьи, а уборные находились на улице. В лютые морозы ходить туда было настоящим испытанием. Поэтому в каждой комнатке держали ведро с крышкой.

Почему не делали нормальную канализацию? Трубы стока в минус 58 отогревать не представлялось возможным. Под землей же – вечная мерзлота. Никакие трубы не выдержат. Что их, оттаивать?

Оттаивать нам хватало возможности только питьевую воду. Зимой привозили колотый лед, который надо было растопить для бытовых нужд. А в общежитии в отдельной комнатке стояли бочки. Приходила водовозка и туда заливали воду из реки. И если была нужна вода для умывальника или готовки, ходили к этим бочкам, набирали ведра и несли по своим комнаткам.

Немного скажу, как был организован быт заключенных. В бараках стояли кровати в два этажа, топилась печка. К ней приваривали железные прутья, на которых обитатели зоны сушили заскорузлые от подземной пыли робы и раскисшую обувь. При каждом бараке был свой шнырь. Помните, в фильме «Вокзал для двоих» герой Олега Басилашвили пишет из мест не столь отдаленных, что работает шнырем? Так вот эти шныри были кем-то вроде уборщиц и смотрящих за порядком. Наводили минимальный уют к приходу уставших работников из шахт.

Дрова заключенные заготавливали сами, для себя и для конвойных, причем всегда почему-то зимой. Летом некогда было этим заниматься из-за постоянной промывки золотых песков, и из-за того, что лагерь окружали болотные трясины, куда легко было провалиться. А в холода топи замерзали, и можно было подобраться к лиственницам.

И вот марширует колонна заключенных в сторону деревьев. «Остановись! Руби дрова! Бросай дрова!» – малейшее телодвижение делалось по команде. Иначе могли бы последовать выстрелы.

Первые дрова забирали себе конвоиры, а заключенные продолжали рубить лес. Самых надежных арестантов отправляли на рубку дров без охраны. Надежность определяли так. Во-первых, по тяжести статьи, по которой каждый сидит. Убийц и различных буйных без конвоя никуда не отпускали. А если человек считался спокойным, да еще ему оставался маленький срок – доверяли. Ведь когда он уже отсидел десятку, и оставался год – ну зачем ему бежать, ведь за побег еще лет пять накинут. Хотя, если разобраться, бежать у нас там было некуда. На сотни километров простиралась непроходимая тайга. Куда бежать – на необитаемый берег Охотского моря? Или вниз, к жилым местам, но это надо пройти тысячи километров по тайге с трясинами и диким зверем. Что зимой, что летом – не дойдешь.

Вспомнилась встреча, которая произошла относительно недавно. На правительственном совещании, где обсуждались вопросы горной отрасли, мы с известным старателем Вадимом Тумановым в перерыве стали вспоминать сталинские лагеря. Вадиму пришлось отсидеть восемь лет на Колыме, в тюрьмах и застенках Севвостлага, в самых суровых условиях. Рядом стоял режиссер Станислав Говорухин и тоже слушал. И вот Вадим в сердцах бросил: «Да лучше б расстреляли, чем 20 лет на зоне!». «Вадим, – говорю, – у нас это было легко. Все, кто хотел получить пулю, знали: вон лагерная проволока, бросайся на нее. Обязанность часового при попытке к бегству – стрелять. Но у нас таких случаев не было, люди выбирали хоть плохую, но жизнь». Вадим ничего не ответил, а у Говорухина аж спина напряглась от нашего разговора.

Я всегда старался относиться к заключенным с уважением, не пользовался их временным зависимым положением. Выругаться, обозвать, дать невыполнимое задание – никогда. Никогда не опускался до того, чтобы обидеть человека, тем более зная, что он и так уже обижен судьбой.

Это же люди, пусть на какой-то момент они попали в мое подчинение. Принципа уважать того, кто от тебя зависит, старался придерживаться и потом, годы спустя. И, знаете, это очень правильная позиция. Никто не знает, каким боком повернется судьба. Как не знал и я тогда, что через много лет, уже добыв для страны десятки тонн золота, сам попаду на тюремные нары. Поэтому (на всякий случай, как я шучу) – в любой ситуации нужно держаться с достоинством и вести себя по-человечески.

Колючей проволокой

Наш лагерь окружен

Со всех сторон.

А на меня глядят

Глаза суровые

И смерть жестокая

Нас стережет

Таков закон сегодня

Новый Год

Этапы новые

Идут на север

Заменять тех, кто погиб

Указ один

На берегах твоих

Страна огромная

Построим новый мир

Мы для живых.

Так в те годы пели в одной из лагерных песен. А недавно я был в Усть-Нере, где начиналась моя трудовая биография. Летали на вертолете на Север, на золотоносную реку Адычу, по пути заехали на прииск Маршальский – там уже ничего не осталось. Золото закончилось и люди оставили поселок.

Окончание следует

Начало: Глава 1, Глава 2, Глава 3

-0+0

• Содержание сайта
• Комментарии
• Главная страница