От редакции
В золотодобывающей отрасли имя Виктора Ивановича Таракановского хорошо известно многим поколениям специалистов. Его книга «Моя золотая жизнь» — это не просто личные воспоминания, а живая история нашей отрасли, рассказанная человеком, который прошел большой профессиональный и жизненный путь.
Ранее на сайте «Золотодобыча» уже публиковалась одна из глав книги, и после этого мы получили просьбы читателей продолжить публикацию. С большим удовольствием начинаем размещать книгу полностью и будем делать это систематически, по одной главе, чтобы каждый мог прочитать ее вдумчиво и последовательно.
Для старшего поколения это возможность вспомнить время, людей и события, которые многим знакомы по собственной жизни. Для молодых специалистов, геологов, горняков и тех, кто только приходит в отрасль, — возможность увидеть, как формировался характер людей, на которых держалась отечественная золотодобыча, и как складывался путь в профессию.
Заходите, читайте, вспоминайте и узнавайте, как это было.
МОЯ ЗОЛОТАЯ ЖИЗНЬ
Тaракановский В. И.
Посвящается моим родным, близким и людям,
с которыми я работал всю жизнь
Глава 1.
Забайкальские казаки. Сибирский характер. Военное детство. Лебеда на обед. Организация труда при батюшке-царе. Пленные японцы. Охота за минами. Разгул мародерства. Золото и боны
Родился я в Иркутске, в далеком 1936-м. Теперь, спустя годы, понимаю, почему меня не пугали суровые условия, куда я попал впоследствии на северных приисках. Жизнь в детстве у нас тоже была не сахар, но мы этого не понимали, казалось, так и должно быть. Кстати, сахара тоже мы не видели – тогда это было редкое лакомство.
Родители – Иван Януарьевич и Екатерина Алексеевна, в девичестве Раздобреева, родом из станицы Усть-Борзя Читинской области. Оба забайкальские казаки, потомки смелых людей, охранявших границы российской империи по Амуру. Там, на перекрестках России, Китая и Монголии, родители познакомились, поженились, а уж потом переехали в степенный купеческий Иркутск. Деревянный дом на левом берегу Ангары отец срубил перед самой войной.
Морозы у нас стояли нешуточные – зимой доходило до минус 40°. С войной, казалось, они усилились. 1941 год перевернул жизнь всей страны, но и для нашей семьи он стал рубежным.
В феврале родился мой брат Валера, в июне напали фашисты, а уже в июле отец ушел на фронт. Мама осталась с двумя маленькими детьми на руках – мне четыре года и брат грудничок.
Мать не работала, по нынешним временам это домохозяйка, а тогда неработающих называли иждивенцы. Им полагалась самая маленькая порция хлеба по карточкам. Ходить в магазин с продуктовыми талонами и отстаивать огромную очередь было моей домашней обязанностью. На карточки можно было купить только хлеб. На мамину иждивенческую выдавали 250 граммов, на наши детские – 300. Заводским рабочим – 400-600 граммов. Карточка представляла собой листок, наподобие календаря, расчерченный на дни. Когда ты покупал свою пайку, продавец отрезал квадратик с конкретной датой. День пропустил – на следующий двойную норму тебе уже не дадут. Поэтому за хлебом нужно было ходить постоянно. Бывало, стоим мы, голодная орава пацанов, в магазине, галдим под советским агитплакатом: «Обсчет, обвес, обман караются по закону». Монументальная продавщица, затянутая в брезентовые фартуки, с видом богини озирает толпу и прикрикивает: «А ну, угомонись! Вас много, а я одна»… Иногда «хлебная богиня» кому-то из нас жаловала довесок. Краюхи резались огромным ножом-тесаком, поделить куски идеально было сложно, и от буханки оставался крошечный кусочек, которым уравновешивали основную пайку. И вот несешь хлеб домой, а этот довесок – большое искушение. Иногда не выдерживаешь и съедаешь его по дороге.
Но одним хлебом прокормиться трудно. У нас был огород, где мы сажали картошку. На Синюшиной горе, в шести километрах от Иркутска в сторону Байкала жители разбили много участков. И никто не воровал – в войну вообще не воровали. Весной сажали, летом пололи и окучивали, осенью копали, сушили и увозили урожай в погреба. А ранней весной, когда сходил снег, возвращались на пустое поле и перекапывали его еще раз в поисках забытых картофелин. Перезимовавшие клубни были насквозь промерзшие, и оттаивая, разваливались. Прежде, чем это происходило, мы клали их на сковородку и жарили что-то вроде лепешек. Под столом на кухне в холода сооружали клетку, в ней жили пять кур-несушек.
Избы топились печками. Это тоже были мои домашние обязанности – принести дрова для растопки и обеспечить наше скромное хозяйство водой. Воду приходилось возить с водокачки в деревянной бочке полтора километра по горкам вверх-вниз. Летом на тележке, зимой на санях. В морозы бочка обледеневала. Вода внутри замерзала на ходу и надо было бежать быстрее, чтобы что-то довезти.
Спустя много лет мы так же будем возить зимой воду за Полярным кругом из проруби с реки Яны в машинах-водовозках на золотодобывающие прииски. И тоже спешить, чтобы внутри резервуара не образовался сплошной цилиндр льда…
А в детстве я, запряженный в сани, был похож на ребят с картины Перова «Тройка». Но если картина художника-передвижника изумляла и возмущала зрителей, наблюдавших тяжелый труд детей – для нас это была обычная реальность. Надо было дома постирать, приготовить поесть. Если хотите, вот это и есть тот самый загадочный сибирский характер. Когда ты молча делаешь то, что тебе положено, невзирая на обстоятельства. Не жалуешься на трудности, не отступаешь, идешь до конца. Надо – значит, надо, и точка. Как говорил древний царь Соломон, большой любитель золота: «Делай, что должно и будь, что будет». У сибиряков так же, только они еще и сил не жалеют ради важной цели.
Хорошо помню крапиву и лебеду. Из них мы варили суп, скатывали листья и жарили, как пирожки. Заваривали багульник и брусничный лист на чай. До сих пор, где бы ни был, обращаю внимание на травы. Крапиву различаю, а лебеда давно не попадалась на глаза. То ли в городах сейчас трава-кормилица не растет, то ли просто зрение с возрастом упало.
Иркутск в те годы был небольшим – всего 200 тысяч человек. Дыхание войны чувствовалось и у нас, за тысячи километров от линии фронта. И в железно-бархатном голосе диктора Левитана, читавшего по радио сводки с боев. И в общей тревожной взбаламученности. Когда получали письмо с фронта, читали его всей улицей, вместе с соседями и плакали.
Главным местом притяжения был городской рынок – там жизнь кипела. Народ продавал все, что мог. Самым большим спросом пользовалась еда. Продавали борщ плошками – на дощатых прилавках стояли большие кастрюли, и сибирские хозяйки плескали желающим ароматного варева.
К тому времени в Иркутске появились инвалиды без рук и ног. В народе их называли – «самовары». Помню человека, ноги обрезаны под корень, рук нет, лицо черное, а глаза выжжены. Бывший танкист. И таких было много. Передвигались они на самодельных деревянных тележках, как Кирьян из фильма «Вечный зов». Доска, чтобы сидеть, четыре колеса на подшипниках. Никто из калек не попрошайничал, все держались с достоинством, старались принести пользу, что-то сами заработать. Большинство продавали на рынке махорку. Курева ведь не было, на огородах выращивали табак, сушили, рубили. Сушеный лист сворачивали в самокрутки. Мне еще запомнилось, зимой 42-го или 43-го года по нашей улице в лютый мороз брела женщина с серым лицом в лохмотьях. Стучалась по домам, просила поесть. Сказали – она из Ленинграда. Давали ей, что было, делились последним. Запасы небольшие все-таки у нас были. Кормила и Ангара. В реке рыбаки ловили много рыбы – так что, если руки у тебя на месте, можно было не пропасть.
В школу я поступил в 1944 году. В тот год товарищ Сталин дал команду сделать раздельное обучение, и в стране появились мужские и женские образовательные учреждения. Видимо, чтобы молодежь училась, а не заглядывалась, куда не надо. Мы, мальчишки, попали в школу №80, переделанную из бывшего царского музыкального училища. А по большим праздникам, на Новый год и на 7 ноября, нас приглашали в «девчоночью» школу №42.
Ребята обычно толпились в одном углу актового зала, а девочки в коричневых платьицах и фартучках – в другом. Патефон играл вальсы, па-де-грасы, па-де-катры, и другие церемонные танцы 19-го века, которым нас обучали. Но все боялись пригласить друг друга. Тем более, посередине, как пограничник, стояла суровая директриса – попробовал бы кто-нибудь из воспитанниц у нее шевельнуться!
Об этих школах стоит сказать особо – старинные, мощные, с вензелями на стенах, они были построены еще при батюшке-царе Николае Втором и напоминали скорее дворцы, а не учебные заведения.
В наших краях заботились о людях труда, создавали им самые лучшие условия жизни. Застроили целый район у вокзала для железнодорожников добротными зданиями из красного кирпича – мастерские, депо, аптека, больницы. До сих пор в Иркутске есть несколько Железнодорожных улиц.
В общем, мне было у кого поучиться грамотной организации труда на производстве.
Рабочим при императоре сразу давали жилье, чтобы они могли заводить семьи, выделяли хорошее питание. Обучали слесарей, машинистов, кондукторов. Было даже музыкальное училище, где учились дети железнодорожников, и в которое спустя годы попал учиться я – когда его сделали обычной советской школой.
Рядом находилась типовое здание, построенное уже после революции. Оно относилось к школьным корпусам. Туда на моей памяти сразу после войны заселили пленных японцев из Квантунской армии, потеснив школьников. Обратно в эту школу мы смогли попасть только после 49-го года, когда военнопленных отправили на родину. В наших классах еще долго пахло «японским духом» – застарелыми бинтами и медикаментами.
Помню, чужестранцы ходили по Иркутску в меховых зеленых куртках и с рукавицами из двух пальцев – в таких удобнее стрелять. Когда сейчас говорят, что японцы не хотели в 1945-м нападать на СССР – у меня перед глазами стоит живое опровержение – хорошо экипированные солдаты. Не на Филиппины же они отдыхать собрались в своей меховой амуниции. Видно было, что подготовились к завоеванию Сибири.
Японцы тогда много сделали в Иркутске – например, проложили трамвайные рельсы. Пленные сначала ходили по Иркутску пятерками – а рядом с ними русские конвоиры. Потом, когда все освоились, их конвоировали уже свои. Помню, марширует по улице колонна рядового состава, а по бокам японские офицеры. Вот это, я понимаю, самодисциплина – самурайская. Японские колонны пели «Катюшу» на русском языке. Военнопленные быстрее всего учились мату и русским песням. В 47-м, когда был неурожай и голод, «самураи» меняли свою меховую одежду на хлеб.
Японцев рассредоточили по всему Дальнему Востоку – в городах, на лесозаготовках. Всего их находилось в плену более 600 тысяч. И почти все они вернулись домой живыми – в 1949-м их отправили на родину. Конечно, люди умирали. Но это не превышало естественную смертность, пленных не морили голодом и непосильной работой. В Иркутской области тогда появились японские кладбища.
В 2001-м в иркутский город Шелехов даже приезжал японский премьер-министр Ёсиро Мори. Вместе с президентом Владимиром Путиным гость возложил цветы к захоронению праха отца Сигэки Мори, который отбывал там плен. Японец, вернувшись на историческую родину, завещал похоронить часть кремационного пепла в стране Восходящего солнца, а часть – в ставшей ему родной России…
Но вернемся на полвека назад, в послевоенные годы. У нас было пять-шесть уроков в день. Учился я с интересом. Мало того, в свободное время ходил в дом пионеров, где работали разные кружки: физический, фото, радио. Я посещал электрический кружок. Электричество казалось настоящим волшебством, которое вдыхает жизнь в самые заурядные предметы.
В школе нам все время давали рыбий жир для поддержания сил. И раз в неделю перепадала драгоценная ложечка сахара. Классной руководительницей до 4-го класса была Валентина Ивановна, добрая, хорошая женщина. Все время за нас переживала, следила, чтобы кто-то не пришел голодным, чтобы обувь не прохудилась, чтобы другие дети не обижали.
Валентина Ивановна потом вышла замуж за военрука. Мобилизованный с фронта после ранения, он преподавал в школе военное дело. А еще водил нас в походы на хребет Хамар-Дабан, горы, прилегающие к Байкалу. Жили ведь мы в очень красивых местах, но тоже этого не понимали, потому что привыкли.
И хоть шла реальная война, мы, 10-12-летние мальчишки, любили играть в войну. Учили нас этому ребята постарше, которые уже успели побывать на фронте и вернуться с ранениями и контузиями. Под их руководством мы рыли окопы, причем по науке – с углами-поворотами. А потом разбивались на команды и шли в атаку с камнями наперевес. Бывало, кому-то в лоб прилетало. Суровые игры, но других у нас не было.
Одним из любимых занятий стала охота за минами. В Иркутске находился завод тяжелого машиностроения имени Куйбышева. До войны он выпускал драги для золотодобывающей промышленности – плавучие платформы для разработки россыпей, работающие по принципу многоковшового экскаватора. А потом этот завод переориентировался на нужды фронта, выдавал минометы, автоматы, снаряды. И вот туда везли с фронта стреляные гильзы на переплавку. В военные годы лишний металл не оставляли валяться бесхозным. Специальные трофейные команды собирали по полям сражений оружие, патроны, круглые противопехотные мины. Вот за этими минами мы и охотились.
Вагоны, груженые военным металлоломом, шли на восток. А мы, пацаны, караулили эти эшелоны, бежали за ними, хотя их сопровождала вооруженная охрана. Запрыгивали на открытые платформы, стоявшие на запасном пути перед тем, как свернуть на узкоколейку, ведущую к заводу через Старый Ангарский мост. И, счастливые, скатывались обратно, сжимая под мышкой заветный металлический диск.
Притаскивали мины к школе в огромный овраг, разводили костры и бросали трофеи в огонь. Потом прятались и считали взрывы. Был случай – бросили пять мин, сидим, слушаем: бах, первый пошел, второй, третий, четвертый и – тишина. Одна не взрывается. В чем дело? Пошли посмотреть. В этот момент бабахнуло, парнишке одному руку покалечило.
Война закончилась, объявили демобилизацию. Вагоны на Сибирь были переполнены. Солдаты возвращались с фронта, везли мешки с трофейным имуществом. Сталин тогда разрешил отправлять из Германии посылки по пять килограмм. Самые предприимчивые брали только швейные иголки – иголок в Советском Союзе не было, их можно было выгодно продать. Большим спросом пользовались немецкие аккордеоны.
Мест на железной дороге не хватало, и многие фронтовики договаривались с машинистами, чтобы те за плату довезли их в кабине локомотива. По дороге демобилизованных начали убивать, чтобы забрать добро, и сжигать тела в паровозных топках. Получалось, люди выехали домой, но к родным не доехали. Это было ужасно. Человек прошел всю войну, уцелел в боях, а его по дороге лишали жизни за какую-то шубу.
Было несколько громких случаев. Однажды машинисты оглушили своего пассажира – дюжего двухметрового мужика, и стали толкать к топке. Но одолеть не смогли, тот сумел выпрыгнуть из поезда на полном ходу. Пришел в милицию и все рассказал. Злодеев нашли, судили, приговорили к повешению. В Иркутске на площади Кирова мародеров прилюдно казнили, чтобы другим неповадно было.
Отец вернулся с фронта только в 1947 году. Демобилизация шла постепенно, некоторые из вчерашних солдат еще оставались поднимать разрушенное хозяйство там, где их застал конец войны. Вернувшись, папа устроился шоферить – теперь были другие заботы, прокормить большую семью. В 48-м еще родилась сестра Валентина.
Примерно тогда я впервые узнал, что такое золото. Дело было так. Только что отменили карточки, продукты можно было купить за деньги. Но в магазинах выстроились многокилометровые очереди, а цены взлетели до неба. Хлебом торговали из-под полы, буханка стоила 300-400 рублей. И вот зашел я на улице Урицкого, одной из центральных в Иркутске, в продуктовый магазин и глаза разбежались. На витрине в изобилии лежали невиданные богатства – сахар, крупа, масло. Цены смешные – 20, 30 копеек за килограмм. И людей никого. «Мальчик, это за боны», – объяснила продавщица, поймав мой удивленный взгляд. А боны – кредитные документы – давали старателям за сдачу золота.
И хотя сам «солнечный металл» я увижу еще через много лет, уже тогда я понял, что есть самая твердая на свете валюта, дороже дефицитных продуктов. И что, если когда-нибудь займусь добычей золота, то всегда смогу прокормить себя и своих близких.
Несмотря на лихое детство и дворовые «подвиги», школу я окончил с серебряной медалью. Дороги были открыты – поступай, куда хочешь. Я решил стать летчиком – тогда об этой романтичной профессии мечтали почти все пацаны. «Взмахну серебряным тебе крылом», «Первым делом, первым делом самолеты…». Но у судьбы были на меня свои планы.
Продолжение следует
-0+1
Инна, 11.04.26 14:19:37
Спасибо.
Жду продолжения.