МОЯ ЗОЛОТАЯ ЖИЗНЬ

Тaракановский В. И.

Глава 11.

Ребята семидесятой широты. Самодельное молоко. Пьянству – бой. Куларское ноу-хау. Школы профессионального мастерства. Следы мамонтов. Машина времени. Падение добычи золота. Прощание с Куларом. Отъезд в Приморье.

Начало: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10

Бывшие коллеги куларцы вспоминают меня добрым словом. До сих пор приходят письма от старых работников, а при личной встрече люди говорят, что это было лучшее время их жизни – 60-е и 70-е годы на Куларе. Несмотря на суровый климат и сложные бытовые условия.

Главный вопрос, как мы жили. А жили мы дружно. Ну, во-первых – назовем так, изначально происходил естественный отбор. 99% советских людей в эти края никогда не поехали бы. Из этого одного процента оставшихся треть работников не подошла по профессиональным навыкам, треть запросилась обратно на материк. В итоге по пальцам можно пересчитать тех, кто остался, выдержал, и смог добиться успехов. Редкие люди, не зря в гимне Кулара есть слова: «Люди у нас как из золота, пробы самой высокой». Еще одна песня была у нас в ходу:

А нам не страшен

Ни вал девятый,

Ни холод вечной мерзлоты -

Ведь мы ребята,

Ведь мы ребята

Семидесятой широты.

Шлягер ленинградского певца и композитора Станислава Пожлакова стал гимном целого поколения, но в наших сердцах отзывался особо. Ведь в нем пелось о том, что, если надо, мы растопим льды, и у нас будут цвести сады. Это вдохновляло и давало силы.

Мы действительно старались и делали все возможное, чтобы жизнь на Куларе с каждым днем становилась все лучше. У нас предпочитали судить о людях не по словам, а по делам. Действовало негласное правило: если уж взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Лично я, как руководитель, понимал, что у меня на первом месте стоит добыча золота и выполнение плана. На втором – забота о людях, чтобы им было где жить, чтобы трудились на хорошем оборудовании. Чтобы были устроены их дети, чтобы жены могли купить в магазинах необходимые продукты, чтобы работники шахт хорошо питались.

Мы добились, что обеспечение продовольствием на Куларе было одно из лучших в Советском Союзе. В наших магазинах стояли дефицитные продукты, и даже зимой на витринах лежали фрукты – яблоки, мандарины, которые привозили самолетами. Летчики, пока самолет стоял, закупались в куларских магазинах – потому что на большой земле не было такого изобилия, как в нашем арктическом «Эльдорадо».

В общем, две главных задачи всегда сидели у меня в голове: как выполнить план, и как повкуснее накормить людей. Иногда эти задачи требовали изобретательности. Вы, наверно, знаете, что на тяжелых работах выдают молоко за вредность. В нашем случае все подземные работы, где приходилось дышать пылью, считались вредными. Бурильщикам, сварщикам, скреперистам и другим подземщикам на Куларе полагалось пол-литра молока на смену для профилактики болезней. А где взять живое вкусное молоко? Коров в наших условиях держать нереально – ведь буренок надо было чем-то кормить, заготавливать сено на зиму. А в арктической тундре с травой проблемы. Хотя однажды мы рискнули и попробовали обзавестись животноводческим хозяйством. Завезли коров, но долго они у нас не продержались – рогатые посъедали всю паклю, утеплители из домиков. В общем, отказались мы от этой затеи, но молоко по-прежнему было необходимо.

Стали выдавать шахтерам паек сухим молоком – и это тоже оказался не вариант. Ведь полезный напиток надо было брать с собой на перекус, но не будет же рабочий под землей порошок разводить. Он, конечно, нес сухое молоко домой, жене и детям, а самому, главному труженику и добытчику ничего не доставалось. Начали выдавать шахтёрам вместо молока сливочное масло, но это тоже был не выход из положения.

Встал вопрос – где взять нормальное молоко и обеспечить им работников. Информации тогда об этом никакой нигде не было – это происходило задолго до появления всезнающего интернета. И я опять полетел в Москву, выяснять, как из сухого молока сделать нормальное. Грамотные пищевые технологи подсказали: оказывается, надо смешать молочный порошок, немного воды, сливочное несоленое масло в специальных гомогенизаторах – аппаратах для получения однородной консистенции. При определенной температуре эта смесь превращается в молоко.

Теперь предстояло построить на Куларе молочные цеха, где-то найти эти гомогенизаторы, узнать, сколько они стоят, привезти и запустить производство жидкого молока и кефира. Мы сделали это в рекордные сроки – меньше, чем через полгода наши работники стали получать не сухой порошок, а положенное молоко за вредность.

Я почему-то в глубине души был уверен, что справлюсь со всем, что на меня свалилось, сделаю все необходимое. И фиксировал себе, сверяясь по внутреннему компасу: план по золоту выполняется, 50 шахт работают, коммуналки постепенно расселяются, построено между шахтами и Яной больше 300 километров дорог по тундре, больница проводит больше 600 операций в год… Все хорошо, наше большое хозяйство, государство в государстве, успешно функционирует!

Впоследствии приходилось слышать, что меня на Куларе боялись. Но кто боялся, разве что лентяи и алкоголики. Таких «работничков» у нас не жаловали. За пьянство увольнял сразу. Если человек вышел в шахту нетрезвым, он уже не работник.

Трудились мы на совесть. Старались сделать все возможное и невозможное, чтобы обеспечить добычу золота. Тогда работа на шахтах контролировалась на каждом этапе, а не как сейчас, подводят итоги в конце года. Каждый день я получал статистику по добыче золота по каждой шахте и по каждому участку, и уже через сутки эти данные лежали на столе у министра цветной промышленности. Мы ежедневно отчитывались по добыче золота и передавали данные в комбинат, комбинат – в Якутское объединение, Якутск в Москву. Там было несколько цифр: фактическая добыча, добыча с начала сезона и соотношение к плану – плюс или минус. То есть, повышение или понижение добычи. Эти цифры компетентному руководителю было несложно проанализировать. Если накапливалось много минусов, и было видно, что чистая фактическая добыча падает, тогда – звоночек от высокого начальства.  «Что там у тебя? Песков нет или содержание не отошло? Значит, ищи хорошее содержание или увеличивай добычу песков. Летом не работаете? Плохо, работайте летом».

На Куларе удалось впервые в золотодобывающей отрасли внедрить круглогодичную добычу подземных песков, и разработать камерно-лавную систему разработки без крепления в условиях вечной мерзлоты. До нас никто не работал в шахтах на вечной (или как её ещё называют, многолетней) мерзлоте летом. А мы – работали, это было наше куларское ноу-хау.

Подземные выработки нужно периодически проветривать из-за скопления опасных газов. Но когда начинаешь подавать теплый воздух с поверхности, промороженная шахта оттаивает и может обрушиться. Как мы работали, в чем секрет? Как в русской народной пословице, «готовь сани летом, а телегу зимой», мы заранее, зимой, готовили в прямом смысле почву для летних разработок. Когда проходили шахтное поле, буровыми станками пробивали отдельные скважины диаметром в 500 миллиметров и изолировали их. Летом эта скважина оттаивала, лед проседал, и благодаря оттайке она расширялась, «вырастала» до 10-12 метров. Обычно все проветривали шахты напрямую, подавая воздух через наклонные стволы. Но если бы мы делали это летом, у нас бы все оттаяло и рухнуло.

Поэтому мы избавлялись от газов через скважины, расположенные над основными шахтами. Ставили для изоляции тройные перегородки, работавшие наподобие термоса, и задерживающие тепло. Таким образом в шахту шел прохладный воздух, который проветривал, но не размораживал выработку, державшуюся на природных – ледяных креплениях.

Но придуманная нами технология противоречила принятым ранее правилам. Приезжавшие комиссии говорили нам: «По технике безопасности запрещено подавать воздух для проветривания через выработанное пространство, потому что там пыль, которая может осесть». Доказать им, что воздух идет через давно отработанные лавы, не представлялось возможным. Поэтому мне опять пришлось ехать в Москву, рассказывать про наш метод, и вносить изменения в строгие правила безопасности ведения подземных работ. Каждый параграф этих правил, без преувеличения, как у минеров, написан кровью. Ведь при отступлении от производственных инструкций шахтеры попадали в обвалы, взрывы, и т.д.

И вот в технике безопасности горняков благодаря нам появился новый пункт, который мы опробовали собственными руками – что на вечномерзлых песках летом можно подавать воздух через выработанное пространство. Это давало нам производственную свободу, и, по сути, возможность работать летом. Ведь если бы мы не придумали альтернативный способ проветривания шахт, нам никто не согласовал бы план ведения горных работ. Это была большая победа. Благодаря ей мы получали дополнительные три месяца для добычи подземных песков, а значит, новые возможности для увеличения добычи золота. 

У нас на Куларе проводились школы профессионального мастерства. С гордостью сейчас рассказываю, что коллеги из других приисков, со всех регионов страны приезжали к нам перенимать опыт. В Советском Союзе велось много добычи подземным способом, потому что пройти шахту вглубь было проще, чем вести вскрышу на открытых работах.  Тогда не было достаточно мощной техники, чтобы проводить вскрышу, скажем, на 50 метров в глубь земли. Это сейчас в распоряжении старателей современные бульдозеры, шагающие экскаваторы, самосвалы, легко снимающие слой пустой породы, и помогающие добраться до песков, а тогда ничего этого не было. Если слой торфов (пустой породы, которая покрывает золотоносные пески) был всего 10-12 метров, уже проходили шахту. И вот на Куларе развернулась рекордная добыча вечномерзлых подземных песков – до 1,6 миллионов кубометров в год, причем на глубинах до 120-130 метров. В других местах, чтобы добыть такое количество песков, требовалось вдвое большее количество людей. «А у нас, – рассказывал я гостям, – в два раз меньше, у нас приходится 25 кубометров на человека в смену». «Как это?» – удивлялись коллеги-горняки. Я рассказывал, как мы работали на горнопроходческих комбайнах ГПК-3 на проходке стволов. Эти угольные комбайны на Куларе применили впервые в мире на разработке многолетнемерзлых россыпей. Впоследствии и на других северных предприятиях стали применять такие же комбайны.

К примеру, в Забайкалье тогда проходили 4 метра за сутки. То есть, мы шли рекордными темпами – в 4-6 раз быстрее, чем другие шахтеры. И подземные, и очистные работы, и вскрышу – все делали быстрее. Мы прокладывали шахту с нуля за месяц, а другие за год. Руководство «Главзолота», зная нашу организацию труда, направляло к нам людей – «перенимать передовой опыт».

Кстати, о начальниках – они в своем большинстве тогда разбирались в производстве, были компетентными и опытными. Часто сами знали досконально всю технологическую цепочку в отрасли, которой руководили. Например, в последние годы советской власти секретарем ЦК партии по промышленности был Долгих Владимир Иванович. Который начинал инженером-металлургом, потом стал директором Норильского горно-металлургического комбината. Я его хорошо знал и встречался с ним. С такими людьми, как Долгих, или как министр цветной металлургии СССР Петр Фаддевич Ломако – мы говорили на одном языке. Они хорошо понимали причины любых производственных побед и просчетов, им нельзя было очки втереть – что вот, дескать, я хорошо работаю, но у меня никак не получается выполнить план по золотодобыче. Работать под началом таких людей было и приятно, и ответственно, ты знал, что всегда можешь рассчитывать на их поддержку.

Так вот вернемся к школе профессионального мастерства на Куларе. Раскрою секрет нашей стремительной проходки стволов. Ради производственных секретов к нам приезжали делегации со всей страны. Когда вели проходку, взорванную породу надо было выдавать скреперным ковшом. В других шахтах в ковш пески грузили лопатами, а мы процесс рационализировали. Скреперный ковш на наших шахтах приводило в движение специальное устройство-блочок и грузовые тросы, выдававшие пески на поверхность. Этой нехитрой механикой мог управлять скреперист на расстоянии в 60 метров, стоявший в груди забоя.

Шахтеры-гости сначала удивлялись: «А где у вас лопаты?» А у нас лопат не было благодаря тому, что мы механизировали процесс вместо ручного труда, и производительность повысилась в несколько раз.

Многое придумывалось на ходу, мы трудились не по инструкциям, а по конкретным ситуациям. Потому что жизнь гораздо сложнее любых, самых подробных инструкций, и порой она загоняет в тупики, из которых надо искать выход всем миром.

Еще одной проблемой был ремонт техники. В 1969 году на прииск впервые поступили иностранные машины – мы получили первые американские бульдозеры «катерпиллары» D-9G мощностью 385 лошадиных сил стоимостью 90 тысяч долларов каждый. До этого у нас на вооружении состояли 100-сильные челябинские бульдозеры и было несколько 250-сильных машин ДЭТ-250. Но загвоздка в том, что у американцев, в отличие от нас, не был предусмотрен капитальный ремонт техники. Система у них была такая: каждая запчасть имела свой срок службы и по его истечению просто выбрасывалась. Стоили запчасти на каждой машине в совокупности примерно 25 тысяч долларов. А нам выделялось всего 5 тысяч дефицитной валюты – и что делать? Пришлось строить наплавочный цех, где мы сами наплавляли металл на износившиеся гусеницы американских бульдозеров. В общем, смогли освоить даже ремонт импортной техники!

Учитывая значение золотого Кулара, правительство страны впоследствии закупило для нас в 1974 и 1975 годах 33 единицы самой передовой в мире горной техники: 6 единиц 524-сильных бульдозеров 41-В итальянской фирмы «Фиат-Аллис», 25 единиц 410-сильных бульдозеров D-9H американской фирмы «Катерпиллар» и 2 американских пневмоколесных погрузчика Н-400С с ковшами емкостью 9,4 кубометров. Так что к середине 70-х технически мы были обеспечены, можно сказать, нам ни в чем не отказывали.

Получал я в юности одно образование, а в жизни впоследствии мне еще много знаний понадобилось – приходилось быть и юристом, и технологом, и даже психологом, когда подбирал людей на работу. Анкеты всех 1000 человек, задействованных на подземных работах, лежали у меня на столе – компьютеров тогда не было. Всех знал в лицо, и многих по именам – уж точно всех начальников шахт, электриков, дизелистов, которые занимались капитальным ремонтом любых двигателей – автомобильных, дизельных.

У нас на Севере были диковинные профессии, которых нет на материке. Например, прогревальщик – механик, помогавший дальнобойщику в сложных рейсах. А они все у нас были сложными, потому что находились мы далеко от цивилизации. От Кулара до ближайшей железной дороги 3400 км в одну сторону. Если везти грузы на машинах, дорога занимала 15-17 дней. Но целиком на такое расстояние никто не ходил. Ведь, чтобы привезти одну машину топлива, надо было две машины топлива сжечь в двигателе. Поэтому на всю трассу надо было поставить склады ГСМ, где можно заправлять машины. Для этого было специальное зимнее арктическое топливо, которое не замерзало при низких температурах.

На трассе построили что-то вроде почтовых станций, как в 19-м веке, когда ямщики меняли лошадей. Через каждые 200 километров пути стояли бревенчатые домики с отоплением и освещением, чтобы шоферы могли переночевать. Машины не глушили совсем, пока находились в рейсе. Ведь если двигатель остановился в минус 50 – ты его больше не заведешь. Когда усталый водитель шел спать, в кабине дежурил прогревальщик. Эти дежурные на промежуточных станциях следили, чтобы машина не заглохла. Бывало, у домика скапливалось по 10-15 грузовиков. Шоферы отдыхали, а прогревальщики контролировали одновременно все машины, чтобы двигатели не перегревались. Радиаторы были укутаны, а ветер постоянно менялся. Когда машина стоит, нагрузки на двигатель нет. Если температура падала, прогревальщик должен был или газа добавить, или приоткрыть створку радиатора – сделать все, чтобы двигатель не замерз. Если прозевал – машина перегрелась и мотор вышел из строя. Поэтому от такого механика-наблюдателя зависело многое.

Однажды – я уже был на Киране в Приморье, в артели «Восток», был случай, мы вот так попали в пургу, и машина намертво застряла в снегах. Сидели в кабине, не зная, что делать. Двигатель пока еще работал, но без нагрузки он не давал тепла. Отметка на термометре медленно ползла вниз, машина остывала. Еще немного, и вода в радиаторе замерзнет, и блок двигателя лопнет от распирающего льда.

Слили воду с двигателя и не смогли завести грузовик утром. Тогда, использовав все возможности завестись, собрались бросить машину, пойти пешком до ближайшего домика, где нас могли перехватить и доставить к людям.

Идти предстояло десятки километров по трескучему морозу. Помню, оценив погоду, все-таки решили остаться ночевать на улице. Всю ночь жгли костры, чтобы согреться и не замерзнуть до утра, поворачивались к костру то спиной, то животом. Дожили до рассвета, направились пешком в сторону базы. Потом обнаружили, что двух километрах от нас на перевале был домик охотника с печкой и с припасами, но мы об этом не знали. 

Но вернемся на мой любимый Кулар. Северная земля полна сюрпризов. Когда прокладывали дорогу к Яне, и выворачивали на гусеницы пласты тундры – оказалось, буквально вспахали огород. На следующий год в этих местах отвалы шахт на протяжении километра заросли гигантским иван-чаем. И распустились невиданные крупные белые и желтые цветы выше человеческого роста. Мы не уставали удивляться.

Растительность в тундре бедная и скудная, а тут вдруг расцвел целый сад! Мы называли эти растения «Мамонтова трава». Видимо, семена этих цветов пролежали в вечной мерзлоте 20-30 тысяч лет. Когда-то на месте суровой арктической тундры были тропики с роскошной зеленью, с пастбищами, цветами выше человеческого роста, где бродили стада мамонтов и шерстистых носорогов. Потом климат сменился, на якутскую «землю Санникова» пришел ледниковый период. Остатки буйной растительности вместе с семенами попали в мощный природный холодильник, где законсервировались до наших времен. У меня есть фотографии разработок Кулара, там видно, как на вскрыше поднимаются эти исполинские цветы. Что это за растения возродились к жизни и вылезли вдруг из земли? Возможно, ответ на это когда-нибудь дадут ученые.

Мы находили на камнях отпечатки доисторических деревьев – у них совсем другой завиток, не похожий на современный и листья необычной формы. Встречали и останки мамонтов, носорогов, северных гигантских оленей – обычно на глубине 15-20 метров.

Возле каждого промприбора лежали горы ископаемых костей, черепов. Однажды был случай, геологоразведка делала скважины и пробурила целую тушу, вытащила желонкой розовое мамонтово мясо. Его ели куларские собаки, и ничего с ними не случилось. Если природа так мамонта заморозила, думаю, это мясо было безопасно и для людей.

Всемирно известный мамонтенок Дима, которого нашли магаданские золотоискатели в устье ручья Киргилях, лежал всего на глубине 5 метров. Видимо, его завалило снежной лавиной, и было ощущение, что зверь погиб совсем недавно. У мамонтенка отлично сохранилась шерсть, мясо было розовое, кости белые, в костях и черепе полностью уцелел мозг. Потому-то из-за такой отличной сохранности японцы загорелись идеей восстановить поголовье мамонтов. Они собираются достать клетки и возродить вымерших животных. Думаю, у них это получится – потому что арктический мороз, это лучшая машина времени.

На Маршальском природа меня тоже удивляла. Не раз приходилось встречать спящих во льду ящериц – при прокладке шахт их выбрасывало на поверхность, и, если не повредило взрывом, – ящерицы оттаивали, оживали и начинали бегать. Около моего дома жила целая стая таких странных ящериц. Освобожденные из вечной мерзлоты, они активно размножались. Возможно, тоже, как и мамонты, пролежали во льдах 20 тысяч лет.

Не зря ведь именно в Якутии хранится семенной фонд страны. Все существующие сорта растений лежат в ледниках вечной мерзлоты при -7 градусах. Не надо ничего специально замораживать, когда вокруг идеальный природный холодильник.

К нам на Кулар часто прилетали знаменитые гости, один из них – космонавт Борис Егоров. Он возвращался с Северного полюса и захотел посмотреть, как добывают золото. Мы с радостью встретили высокого гостя, показали шахты и наш подшефный совхоз Казачий. Там местные жители якуты выращивали песцов и чернобурых лисиц – до сих пор сохранилась фотография, где космонавт стоит весь в песцовых шубах. Мы подружились с Егоровым, потом я бывал него дома в Москве. Он в то время был женат на красавице актрисе Наталье Кустинской. Был знаком я и с космонавтом Георгием Гречко – но с ним мы встретились позже, когда я уже улетел в Хабаровск. В 90-х годах хозяйство страны развалилось, многие космонавты попытались стать бизнесменами – и почти ни у кого не получилось. Тот же Гречко был у нас на съезде в Хабаровске, захотел заняться кредитованием старательской артели, но не пошло. Разные профессии, как говорится. Одно дело летать в космос, другое – бизнес вести.

Но вернемся к моей работе на Куларе. Директором я был больше десяти лет – до 1977 года. Потом вынужден был уезжать. Дело в том, что план по добыче нам все время увеличивали, а содержание золота неуклонно падало. За эти десять лет упало в 10 раз, с 50 граммов до 5 на куб. Как выполнять обязательства по плану в таких условиях?  Значит, чтобы остаться на том же уровне добычи золота, надо было в 10 раз увеличивать добычу песков, что не представлялось возможным – у нашего прииска не было таких мощностей. Или надо было искать более богатые пески, с высоким содержанием золота, а это трудно, потому что уже в то время финансирование геологоразведки угасало и промышленное освоение месторождений начинало приходить в упадок.

На тот момент на Куларе у нас было прекрасно отлаженное и бесперебойно функционирующее хозяйство. Помню, на производственных совещаниях новый начальник «Якутзолота» Тарас Десяткин приводил нас в пример директорам объединений: «Смотрите, вон Таракановский ничего не просит, у него учитесь. Все у него в хозяйстве есть, начиная с техники и заканчивая продовольствием». Впоследствии за то, что прииск у меня – «полная чаша», я буду сурово наказан, но до этого мне оставалось еще несколько лет.

А пока что, проанализировав ситуацию, и поняв, что сделать больше, чем уже сделал, не смогу, я принял предложение стать директором объединения «Приморзолото». И собрался на Дальний Восток.

Когда об этом узнали на Куларе, люди расстроились. Многие приходили попрощаться, как с близким человеком. К этому моменту на прииске проживало 14 тысяч жителей. После моего отъезда Кулар работал еще 18 лет. Его уничтожили только в 90-х годах – специально обанкротили. Убитые горем люди покидали родные дома, многие сжигали их – это была настоящая трагедия.

За все время своего существования Кулар дал стране 160 тонн чистого золота. Добыча золота здесь с моим приходом увеличилась в 20 раз, а добыча подземных песков – в 30 раз. В 1972 году, когда отмечали полвека образования мощной страны, прииску присвоили почетное звание имени 50-летия СССР.

А меня за время работы на Куларе наградили двумя Орденами Трудового Красного знамени – в 1972 и 1974 годах.

… «Ну все, командир, летим, – кивнул я летчику, а сам еле сдерживал слезы, оглядывая родные лица, которые оставлял здесь, отправляясь в неизвестную другую жизнь. Семья тоже оставалась на Куларе, пока не обустроюсь на новом месте.

Самолетик взлетел и сделал над Куларом несколько прощальных виражей. До свидания, любимый прииск! Покидаю тебя с доброй памятью и нежностью в сердце и буду с любовью вспоминать всю жизнь.