МОЯ ЗОЛОТАЯ ЖИЗНЬ

Тaракановский В. И.

 

Глава 9.

Цены на золото. Задачки, которые подбрасывала жизнь. Многоэтажные дома вместо бараков. Стройка на мерзлоте. Пожар на электростанции. Подбор персонала. Хороший человек – не профессия. Рекордный рост золотодобычи. 

 

Начало: Глава 1, Глава 2, Глава 3, Глава 4, Глава 5, Глава 6, Глава 7, Глава 8

 

В СССР цены на золото устанавливало государство. Каждому добывающему предприятию – свою цену, по которой государство покупало добытый металл. Для нас, работников Кулара, в 1964 году установили 70 копеек за грамм. И мы вкладывались в эти 70 копеек. А сейчас золото стоит 8 тысяч рублей.

Драгоценный металл я впервые увидел в золотоприемных кассах – еще на Маршальском. Там золото, снятое со шлюзов промывочных приборов, принимали, обдували, сушили, взвешивали и хранили. Эти делом занимались женщины-отдувщицы. На Куларе золотоприемные кассы (ЗПК) пришлось строить. Это небольшие дома, огороженные колючей проволокой – на всякий случай. Женщины-сотрудницы принимали шлиховое золото – то есть, природное, с вкраплениями пустой породы. Его надо было обдувать и высушить. Выглядело это так – работнице ЗПК заведующая выдавала примерно килограмм шлихового золота с природными примесями. Отдувщица смахивала с шлиха пыль беличьими кисточками. Потом приносила уже отдутое, сухое золото и так называемые кассовые отдувы (шлак, песчинки), и сдавала обратно заведующей ЗПК. Вес отдутого золота и пустой породы должен был равняться весу того, что она получила. Килограмм получила – килограмм и сдай. Потом кассовые отдувы, в которых все-таки оставались мелкие чешуйки золота, заливали ртутью для того, чтобы извлечь остатки золота. Ртуть растворяла золотую мелочь и образовывалась амальгама белого цвета. Сплав помещали в специальную амальгамную печь, нагревали до 200 градусов. Ртуть при такой температуре испарялась, а золото оставалось.

Добытое золото после съемки сушили в печках. Осенью снова начинали нарезать шахты. Всего у нас было 50 шахт, разбросанных на десятки километров по всему прииску. Когда руководители отрасли увидели, что у нас есть золото – нам каждый год начали добавляли план. Первый год мы добыли 502 кг. На следующий год нам план удвоили. И так постепенно догнали до 10 тонн.

Например, план на июль у нас был 3 тонны 600 химически чистого золота. Каждые сутки мы должны были выдавать 120 килограммов драгметалла – вынь да положь.

К нам на Кулар приезжали молодые шахтеры, и многие просили, чтобы к ним приехали жены с детишками. Но жить семьям было негде.

Поначалу люди ютились во времянках, куда перебрались из палаток. Эти домики назывались балки́. Строили их сами из подручного материала – из досок от использованных ящиков со взрывчаткой. Утепляли тундровым мхом. Понятно, что эти балки продувались всеми ветрами, и маленькая железная печурка из бочек из-под дизтоплива с выведенной на улицу трубой обогреть толком хлипкие строения не могла.

Как я уже рассказывал, государство не давало денег на капитальное строительство на Куларе. Потому что считалось, что россыпи могут скоро закончится. Да и когда мы заводили разговор насчет временного жилья, начальство матюгалось: «Стройте за свой счет! А не хотите – не стройте, вас никто не заставляет».

Делать было нечего. Мы должны были обеспечить работников жильем, какое только могли себе позволить в тех условиях. Строить самим – означало снять часть шахтеров и бульдозеров с горных работ и перебросить на возведение дорог и жилых объектов. И еще умудриться сделать это не в ущерб плану по добыче золота. 

Для строительства нужны материалы – кирпич, цемент, бревна. Где хочешь, там и бери. Все это мы собирали, можно сказать, с миру по нитке. Например, бревна находили на берегу моря Лаптевых. Стволы деревьев туда вынесла мощным течением река Лена. Летом на берегу моря Лаптевых у нас шла заготовка леса. Ставили пилорамы, получали брус и доски, а когда наступали холода, вывозили по зимнику на прииск.

Еще один подручный материал, который мы использовали на стройке – шлак от угольных котельных. Из отработанной угольной золы лепили шлакоблоки наподобие плит и строили из них дома.

Потом, когда Кулар уже вышел на рекордную добычу золота до 10 тонн в год, нам согласились дать несколько сборных двухэтажных домов. И то – не просто так, а с условиями. Приезжал к нам начальник «Союззолота» Березин, я ему говорю: «Валентин Платонович, дай мне еще дом построить». Он соглашался, но за каждый дом требовал прибавить к плану по тонне золота.

Забрасывали будущее жилье самолетами. Как дом построим, так плюс тонна золота. Два дома – две, три дома – три.

Это были первые рабочие общежития. Позже у нас появились жилые дома на 6-12 квартир. Когда построили жилье – людям разрешили привозить семьи.

Если проследить по хронологии, как рос наш прииск, то сначала на Куларе появились жилые дома. Потом детсад. Потом школа и больница. Для всего этого хозяйства требовались работники.

Поэтому мы спрашивали каждого, кого принимали на работу: «Кто у тебя жена?» Если врач, медсестра, педагог – брали на работу в первую очередь.

Таким образом удалось подобрать по специальностям несколько медиков и пять учителей. Школа была 10-летка, училось поначалу около 300 детей. Через годы на Куларе и соседних приисках уже было три школы, а количество учеников доросло до 2000. Моя дочь Катя тоже эту школу заканчивала, сохранились даже фотографии с выпускного вечера. Юные девушки в скромных коричневых платьях и белых фартуках счастливо улыбаются на фоне бревенчатого строения, а впереди – целая жизнь.

Недавно я был в Хабаровске, встречался по работе с Ильковским – бывшим губернатором Забайкалья, директором Депутатского ГОКа, а ныне он генеральный директор Дальневосточной энергетической компании. Я хорошо знал его отца – Констатин Иосифович Ильковский работал главврачом районной больницы в Депутатском. Когда он приезжал к нам на Кулар, я ему говорил: видишь, сколько у нас народа, ведем опасные подземные работы. Всякое может случится, нужны врачи. Он мне: «Строй больницу». Мы построили. «А теперь закупи оборудование», – командовал доктор. Закупали – у нас было все необходимое медицинское оборудование и даже рентген-аппарат, который в то время можно было найти не во всех районных больницах страны. Наши врачи делали по 600 операций в год.

Куларская больница на 50 коек представляла собой длинный деревянный одноэтажный дом с несколькими врачебными «кабинетами» и докторами почти всех основных специализаций. Лечили мы не только своих рабочих. За медицинской помощью часто обращалось коренное население, якуты-оленеводы, юкагиры. По негласному закону Севера – помогать ближнему в любых обстоятельствах, мы никому не отказывали. Иначе в этих суровых краях не выживешь.

Как только построили первую школу, народ подумал, что неплохо бы и спортом заняться. Приходит однажды ко мне делегация: «Виктор Иванович, ну как жить без физического совершенствования? Давайте физзал построим!» Сказано, сделано, пристроили к школе и спортивный зал.

Для тренировок нужны были гимнастические снаряды, в детский сад – игрушки… Нужно было все и сразу. У нас действовало свое СМУ – строительно-монтажное управление, и собственный столярный цех – сами строгали двери, окна, полы. И сваи для зданий, ведь в условиях вечной мерзлоты одним фундаментом не обойдешься. Сначала вбивали в землю деревянные сваи на шестиметровую глубину, и уже на них возводили здания.

Построили хороший порт на Яне с надежными причальными стенками, оборудовали склады для хранения всего – начиная с железа, заканчивая продуктами. На электростанции постепенно возводили бетонные стены, а бочки из-под горючего выбрасывали.

Дел было по горло, не считая ежедневной добычи золотоносных песков в шахтах. Как я контролировал такое обширное хозяйство? Ежедневно с каждого участка мне приносили сводку по добыче золота. А также документы по поставке и перевозке топлива: сколько привезли, сколько закачали, сколько потратили. Сам тоже часто заходил на склады, смотрел, сколько оборудования лежит, чего не хватает. Сколько буровой стали осталось, сколько имеем металлорежущего оборудования, инструментов, станков. Сколько бульдозеров отремонтировали, сколько еще в ремонте. Машины чинили сами – больше некому. У нас были мастерские по ремонту тяжелой техники – бульдозеров, погрузчиков «Катерпиллар».

Для ремонтов требовались запчасти. Надо было договориться с заводами, чтобы поставили десятки тысяч наименований запасных частей, оборудования.

Надо было контролировать удельные расходы – нам же все по нормам отпускали. Смотреть, чтобы не потратить лишнего, и чтобы хватило на сезон. Не все, однако, зависело только от нас. Как-то увидел, что на складе заканчиваются буровые коронки для перфораторов. А если их нет – бурить нечем и пески из-под земли не выдашь.

«Куда бурсталь подевалась?», – спрашиваю работников склада. «Виктор Иванович, так она ломается». Оказалось, завод поставил некачественную, перекаленную сталь, от которой ломаются буры. А их потом не сваришь, они выходили из строя безвозвратно. Если, кстати, ломалась техника или происходило другое производственное ЧП, мы всегда анализировали причины, чтобы это больше не повторилось. Выясняли, это вина работника или завода изготовителя, который прислал некачественные машины или запчасти к ним.

 

Хочу отметить, что бракоделов в Советском Союзе не жаловали. Государство боролось за качество продукции на самом высшем уровне. Перед войной, в июле 1940 года, даже вышел специальный указ Президиума Верховного Совета СССР за подписью председателя Михаила Калинина «Об ответственности за выпуск недоброкачественной или некомплектной продукции и за несоблюдение обязательных стандартов промышленными предприятиями». Документ признавал нарушение обязательных стандартов качества противогосударственным преступлением, равносильным вредительству. Директоров и технических руководителей предприятий, выпускающих брак, решили сажать на срок от 5 до 8 лет.

Но вернемся к нашему золотому производству, в Якутию. Одно из самых страшных событий на моей памяти – пожар на электростанции Кулара в разгар лютой зимы, обесточивший прииск. Тогда все мы чудом не замерзли, потому что помощи было ждать неоткуда, оставалось надеяться только на себя.

Помню, стояла лютая зима с 50-градусным морозом. Ночью я возвращался с партийного совещания из поселка Усть-Куйги за 150 километров, ехать по бездорожью надо было несколько часов. И вот, когда до Кулара оставалось несколько сотен метров, в ночной темноте с высоты сопки я увидел огромное алое пятно пламени. Огонь! Подъезжаю ближе – возле двухэтажного дома, где я живу, бушует огненное море. Думаю, ну ладно, лишь бы не электростанция.

Но сбылись мои самые страшные предположения – сгорела и станция, обеспечивающая прииск электричеством, а значит, теплом и светом. Котельная остановилась, дома стремительно остывали. Прииск не спал – все его жители высыпали на улицу и безмолвно, как на минуте молчания, стояли вокруг тлеющего пожарища. Вовек не забуду эту картину – четыре часа утра, алый квадрат от стен бывшей электростанции, пурга, сотни людей с отблесками пламени на лицах и мертвая зловещая тишина.

Я пошел домой. Выпил махом полбутылки коньяка и вернулся на станцию. Надо было что-то решать. Самое страшное, тушить этот пожар было нечем. Запасов воды-то нет, рядом ни озер, ни речек.

Использовали последнюю воду из градирни, которая у нас была для охлаждения. Народ тушил пожар, как мог, люди даже бросали ладонями в огонь снег.

Я зашел на пожарище в унтах – на полу сгоревшей станции стояли лужи воды, дымились обмотки проводов. Позже нам удалось восстановить картину, от чего началось возгорание. У огромного шестицилиндрового дизель-генератора заклинили шестерни распределения, от которой работают масляные насосы. Чугунный блок дизеля лопнул. Масляные пары из картера устремились вверх, к выхлопной трубе, раскаленной до 200 градусов. Искры попали, огромный огненный шар охватил деревянный потолок, и она загорелась на высоте 12 метров. А по долине Кулара гулял ветер, моментально раздувший пламя. Жар стоял такой, что расплавилось все, что было алюминиевого на блоках дизелей.

Но Кулар тогда спасло чудо, точнее, подвиг одного из наших бульдозеристов. Благодаря ему уцелела небольшая пристройка с двумя дизель-генераторами Г-66. К счастью, управление станцией находилось в другом месте – туда огонь не дошел.

Мы же постоянно стремились усиливать энергетические мощности, чтобы увеличивать добычу золота. И вот незадолго до этого пожара усилили свое хозяйство еще двумя агрегатами, которые не помещались в основное здание электростанции. Соорудили для них отдельную пристройку. Кто бы мог подумать, что оно станет резервом, который нас крепко выручит. Главное здание электростанции выгорело дотла, а эта маленькая пристройка уцелела. Тогда, чтобы остановить огонь, один смелый работник на бульдозере поехал прямо в бушующее пламя и отсек пристройку с двумя дизелями от пожара. Слава богу, остался жив и даже не обгорел.

И вот осталось у нас два живых дизеля. Что делать? Я потрогал трубы охлаждения дизеля – а они уже холодные. Все остановилось, включая генераторы, трубы начали охлаждаться. Еще два-три часа, вода в них замерзнет совсем. Лед изнутри разорвет металл, и система отопления выйдет из строя.

Стали мы думать с главным механиком – как спасать ситуацию. Выход был один, или пан или пропал. Рискнуть завести эти два оставшихся дизеля. Заводить их можно только от сжатого воздуха. Там стоит шесть громадных цилиндров. Как их запустить? Машину обычно заводят от аккумулятора. А здесь маленькие компрессоры подавали сжатый воздух в 25 атмосфер в баллоны, оттуда в цилиндры, коленвал вращался и дизель раскручивался от сжатого воздуха. Это в обычных условиях. А когда все замерзало – как решить вопрос? Немного сжатого воздуха еще оставалось, но вдруг его мало и дизель не заведется? Компрессор, который создавал давление, уже не работал без электроэнергии.

Мы попали в ловушку. Станция сгорела, так, что вместо крыши – небо над головой. Мороз минус 50. И очень страшно потратить последний воздух, как последний вздох.

Говорю: давай рискнем. Рванули – дизеля завелись, и это нас спасло. Сразу подали напряжение в котельную, закрутились насосы, пошло отопление в дома, и появился свет. Руки у меня дрожали от волнения, но внешне это никому не было заметно. Многие тогда удивлялись, что я выглядел тогда спокойным.

Если бы не получилось завести дизели, надо было срочно организовывать масштабную эвакуацию людей самолетами, машинами. У нас было 1000 человек – а в самолет помещалось 50. Стали бы топить печи, чем могли. Сожгли бы все, что было деревянного. В общем, страшно даже представить последствия этой аварии.

Потом надо было срочно восстанавливать электростанцию. Мощные дизели обгорели только снаружи, а «внутренности» у них оставались целыми. Под открытым небом над каждым генератором соорудили палатку. Надо было их, выдающих напряжение в 6000 вольт – вскрыть, заново заизолировать – обмотка ведь обгорела, заменить топливную аппаратуру. Построить хоть какую-то крышу над электростанцией, привезти воды, запустить. Найти электриков, дизелистов, которые бы все это починили в кратчайшие сроки. Мы все смогли, все сделали – и не допустили уменьшения добычи песков, соответственно летом – снижения плана по добыче золота. Первый генератор из обгоревших начали крутить уже через полмесяца. Потом завели и остальные. Если бы этого не сделали – все наши подземные работы остановились бы. Ведь шахты, насосы, промприборы – это все электроэнергия. Как пели в веселом шлягере 50-х годов:

«Нам электричество ночную мглу разбудит,

Нам электричество пахать и сеять будет,

Нам электричество ручной заменит труд»

Все так, электричество на производстве – единый и незаменимый двигатель, без которого не обойтись.

После того пожара остальные происшествия на прииске уже казались мне нестрашными и быстро решаемыми. Хотя, конечно, инструкций на каждое ЧП никто нам не выдавал, приходилось самим ориентироваться и моментально придумывать, что делать.

Вот, например, однажды разморозилась теплотрасса в нашем подшефном якутском поселке. Как я уже говорил, мы помогали местному населению – строили коренным жителям котельные, трубы проложили, отопление в дома провели, чтобы им проще было выживать зимой, и не топить чумы по старинке печкой.

Обучили якутов, как обращаться с дизелями. А они однажды ночью заснули, вместо того, чтобы подбрасывать уголь в отопительные котлы. Дизеля забросили и разморозили теплотрассу. В трубах застыл лед, чугунные батареи полопались. Мы тогда долго их восстанавливали: заменяли трубы, где надо, а они еще все, как назло, были разного диаметра.

Уцелевшие трубы, внутри которых был лед, отогревали с помощью сварочных аппаратов. Сварка шла по трубе, и вода потихоньку оттаивала. Проходили участками. Прошли один участок – ставили байпасс, специальный перепускной канал. То есть перехватывали трубу, чтобы вода шла в котельную, потом возвращалась горячей и заново не замерзала. Так постепенно, участок за участком, восстановили теплотрассу в поселке. А кочегаров я им профессиональных прислал – выпросил у начальника Нижнеянского порта нескольких человек. Подумал, если кочегарить будут опытные люди, это будет проще, чем все время ремонтировать теплотрассу.

Еще была у нас проблема – зимой из теплотрасс народ сливал горячую воду. Потому что вода была в дефиците – ее возили с Яны, а в холода еще и в виде льда – приходилось растапливать для домашних нужд. Некоторые незаконно вваривали в своих домах краны в трубы и пользовались кипятком, который предназначался для технических нужд.

Это грозило тем, что котельная остановится и замерзнет весь прииск. Что делать? Мы начали добавлять в воду котельной дизельное топливо. Чтобы она была с запашком, и не питьевая. Если б мы этого не сделали, воду бы всю разобрали, и котельная бы разморозилась.

В общем, многое нам приходилось начинать с установкой: «Обязательно получится», и других вариантов не рассматривать. Ведь тогда, во время пожара, в поселке жило примерно 1000 человек, и эти люди могли замерзнуть. Надо было спасти их любой ценой.

«Кадры решают все» – этот принцип действительно работает, в чем я неоднократно убеждался на собственном опыте. Я был не только директором, но сам себе отдел кадров. Всех работников лично принимал на прииск. Пытался понять, справится ли человек, спрашивал, что будет делать, если сложится непредвиденная ситуация, если в шахте откажет техника, или сломается машина на длинном перегоне среди безлюдной тундры. Когда убеждался, что передо мной профессионал в своем деле, да еще при этом смелый, с фантазией – такого на работу принимал.

То же самое с ИТРовцами (инженерно-техническими работниками). Приезжал молодой специалист, я ставил его горным мастером или механиком. И смотрел, как он организовывает работу других. У нас было принято судить по делам, не как человек себя нахваливает, а как работает. Чем сложнее производственный участок, тем быстрее выяснялось, кто чего стоит.

Иногда приходилось быть психологом и стратегом в кадровых вопросах. Приведу пример. Вот работает комплексная бригада – туда входили бурильщики, скреперисты и другие рабочие. Начальство решает увеличить производительность труда и предлагает: «Виктор Иванович, сколько у тебя бурильщиков работает, четверо? Давай еще одного добавим, работа пойдет быстрее». Добавляют одного. И объемы работы вместо того, чтобы увеличиться – вдруг снижаются. Почему? Потому что новый бурильщик или не умеет работать, или просто лентяй. Делает гораздо меньше, чем его товарищи по шахте. А те, глядя на него, рассуждают: «Чего это я должен бурить за себя и за того парня?» И тоже расслабляются. Получают-то они одинаково, но, если рядом в шахте стоит лодырь – энтузиазм у всех резко снижается. И выходит, что пятеро работников делают меньше, чем четверо. Убираешь «слабое звено» – производительность труда выравнивается. Вот такая элементарная арифметика получается. Поэтому держать лентяя в трудовом коллективе – себе дороже.

К людям я старался относиться вежливо, но по необходимости строго. Важно держать разумную дистанцию. Панибратство и совместные выпивки с подчиненными никого из начальства до добра не доводили. Сегодня ты с работником за одним столом сидишь, а завтра он имеет полное право тебе сказать: «Я ж с тобой вчера пил, чего ж ты меня лишил премии или перевел на низкооплачиваемую работу?».

У нас был один главный инженер, который из кожи вон лез, чтобы понравиться коллективу. С каждым рабочим за руку здоровался, заискивающе улыбался, глядя в глаза. Мягкотелый был, характером не вышел. Ни на кого не ругался в случае ошибок, вечерами ходил по гостям. В общем, всем своим видом показывал: я хороший парень, свой в доску. А вот работу на шахте этот «хороший парень» организовать не мог. Что значит организовать работу на шахте? Рассчитать план горных работ, как точнейший механизм. Решить, сколько и куда поставить бурильщиков, за какое время убрать лаву, сколько песков выдать в месяц, чтобы выполнить план. И сделать так, чтобы этот механизм работал, как часы.

Размах у нас был колоссальный. За год мы проходили 70 километров подземных горных выработок – примерно такой в то время была длина тоннелей московского метро. То есть, представляете, каждый год мы раскапывали в вечной мерзлоте по одному метрополитену! И добывали миллион 800 тысяч кубометров из-под земли – даже мне сейчас, участнику тех событий, трудно поверить, что мы делали это своими руками! Но наши достижения подтверждает бесстрастная статистика. Вот как росла золотодобыча на Куларе с каждым годом:

1963 г. – 502 килограмма.

1964 г. – 1,048 тонн (год моего приезда на Кулар).

1965 г. – 1,633 тонны.

1966 г. – 1,847 тонн.

1967 г. – 2,149 тонны.

1968 г. – 2,354 тонны.

1969 г. – 2,550 тонн.

1970 г. – 2,897 тонн.

1971 г. – 7,366 тонн.

1972 г. – 8,283 тонны.

1973 г. – 9,142 тонны.

1974 г. – 9,280 тонн.

1975 г. – 9,149 тонн.

1976 г. – 7,651 тонна (а в этом году я покинул любимый прииск и уехал возглавить дальневосточное объединение «Приморзолото»).

1977 г. – 6,602 тонны.

Ну и так далее. Добыча золота на Куларе постепенно начала падать, но обо всем по порядку.

Как видите, кадры точно решают все. Того инженера, «хорошего парня», я скоро уволил за несоответствие рабочим обязанностям.

 

Продолжение следует

Начало: Глава 1, Глава 2, Глава 3, Глава 4, Глава 5, Глава 6, Глава 7, Глава 8

 

  

---

• Содержание сайта
• Комментарии
• Главная страница