МОЯ ЗОЛОТАЯ ЖИЗНЬ

Тaракановский В. И.

Глава 13.

Вызов на допрос. Руководители-вредители. Тюрьма как курорт. Преступление и наказание Жмурко. Норильский никель. Суд и приговор. Статья в «Правде».

Начало: .1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12

Итак, весной 1978 года пришла мне телеграмма. Повестка на допрос. Вызвали меня с Дальнего Востока в Москву, сразу в Генеральную прокуратуру, в обход якутского или хабаровского ведомства. Боялись, что за меня будут заступаться.

Я приехал раньше назначенного времени. Пришел в монументальное здание на улице Пушкинской, сейчас это Большая Дмитровка. Принимал меня следователь по особо важным делам. Говорит, вот на вас поступили такие-то сведения по результатам допросов ваших бывших сотрудников.

Я об этом знал – меня предупреждали земляки-куларцы: «Виктор Иванович, имейте в виду, у нас на прииске идут обыски, допросы, интересуются, как шло снабжение запчастями». Потом случился обыск и у меня в квартире в Хабаровске. Я подумал, ну пусть ищут, я же ничего не крал, и золотых залежей в тайниках не имею. Сидела в глубине души какая-то неистребимая вера в наше правосудие. И подумать не мог, что я, честный труженик, добывший для страны десятки тонн золота, однажды окажусь по другую сторону закона и услышу беспощадные слова прокурора: «Таракановского надо расстрелять!»

Но обо всем по порядку. Тогда, на первом допросе в Генпрокуратуре следователи давай меня пытать: «Вы людей в командировки отправляли? Премии им выписывали? Как у вас шло снабжение запчастями?». Я честно отвечал, что да, как руководитель, делал это все – свою обычную работу, но никаких преступлений не совершал.

Чтобы прояснить читателю обстановку того времени, скажу, что в стране тогда был взят курс на жесткую экономическую политику. Ориентировались советские лидеры на постановление ЦК КПСС, Совмина СССР от 17.04.1958 N 432 «О мерах по улучшению организации материально-технического снабжения народного хозяйства СССР».

При плановой социалистической экономике материальные ресурсы распределялись централизованно. Сверху спускался общий на всю страну экономический план, обязывавший предприятия и руководителей всех уровней сверять с ним каждый шаг. Все было просчитано и отмерено. Например, в СССР производилось определенное количество запчастей – допустим, сто тысяч единиц или столько-то кубометров стройматериалов. Они строго распределялись по фабрикам и заводам по специальным распоряжениям на получение – фондам.

Но детали и сырье часто приходили некачественные, поставки тормозились. Чтобы добыть необходимую материальную базу и не остановить производство, приходилось идти на определенные ухищрения. Я уже рассказывал, как на Кулар поставляли бракованную бурсталь, которая лопалась, едва только начинали бурить. Другую нам не давали под предлогом – «вы уже свое получили», а без нормальной бурстали невозможно прокладывать шахты.

Или, например, в дефиците были запчасти к бульдозерам, которые производил единственный завод в стране – Челябинский тракторный. Что делать? Не останавливать же технику. Доходило до того, что некоторые директора приисков отдавали своих шахтеров в «рабство» – снимали с золотодобычи в разгар сезона и отправляли на Челябинский завод, где была острая нехватка рабочей силы. Когда шахтеры отрабатывали «трудовой срок», мы получали «бартером» двойные шестерни и другие необходимые запчасти. А заводу, которому надо было отчитаться за расход деталей, приходилось маскировать их под списанные, дефектные, как угодно. Вот такие издержки плановой системы.

В те времена любые способы обойти экономическую неповоротливость государства начали преследоваться. Выпустили даже указ Верховного совета СССР – что в связи с тем, что нарушается плановая система снабжения, наносится ущерб народному хозяйству Советского Союза и распространяется решение хозяйственных вопросов через взятки – то в таких случаях надо привлекать к ответственности. Причем не тех, кто непосредственно занимался нарушениями, а руководителей этих предприятий. Потому что именно начальники за все отвечают, например, подписывают приказы о командировках. В число таких руководителей-вредителей попал и я.

Самое внушительное, в чем меня обвиняли, заключалось вот в чем. Наш снабженец слетал в подмосковные Мытищи и договорился с местным заводом о поставке пластиковых стульев для клуба, который мы тогда строили на Куларе. Для большего веса обвинители добавили, что я передавал коврики в детский сад. Они покупались для административного здания прииска, но поскольку денег на строительство и обустройство социальных объектов не давали – а нам-то надо было создать в садике уют – не среди голых же стен нашим детям играть.

Злополучные коврики, которые мы безвозмездно передали детям, тоже приравняли к расхищению социалистической собственности и «пришили к делу».

В уголовном кодексе сумма от 2000 рублей и больше считалась крупным хищением. Когда против меня вели дело, видимо, старались набрать необходимый минимум недостачи. Туда включили премии, выставив их за взятки. Чем ретивее старались следователи, тем более утяжелялись статьи и росли уголовные сроки.

Эти абсурдные обвинения возникли не на пустом месте. Когда-то я уволил двух директоров шахт за пьянку. Уволенные и обиженные уехали на Урал, стали там председателями артелей. Но затаили зло, и при первой же возможности написали донос, куда следует. И дело против меня стало раскручиваться.

Если говорить в целом по стране – это была генеральная линия кошмарить руководителей высшего эшелона. Запугать их, чтобы легче управлять. Наверно, это удалось в полной мере, потому что многие историки обвиняют руководителей того времени в умерщвлении советской экономики, и, как следствие, в распаде СССР.

Об этом, например, пишет крупный ученый в области промышленного освоения россыпей, заслуженный деятель науки РФ, автор многих научных трудов Владимир Григорьевич Лешков. В своем исследовании «Российское золото» он пишет о том, что с начала 70-х годов в стране начался «вечный зуд структурных преобразований», и череда бесконечных реорганизаций. Это нарушило годами складывавшуюся и эффективно действующую в промышленности систему управления и отбросило достигнутые отраслью результаты далеко назад. Золотопромышленные тресты преобразовывали вначале в комбинаты, затем в производственные объединения. Была полностью ликвидирована хозяйственная самостоятельность первичных производственных звеньев – приисков и рудников. Их заменили на безликие цехи, участки с одновременным сокращением большого количества линейного инженерно-технического персонала. В итоге прииски и рудники утратили былую производственную оперативность, и что особенно печально – устоявшуюся высокую степень ответственности за результаты своей работы. Главзолото в 1975 году реорганизовали в Союззолото, серьезно сократив инженерно-управленческий состав, что неизбежно снизило эффективность управления. Как следствие, добыча золота из руд и россыпей стала падать. Если в 1975 году в СССР была добыта 281 тонна золота, то уже в 1985 – 264 тонны.

Но вернемся к нашей частной ситуации. Допрашивают меня в прокуратуре, постепенно проясняя ситуацию. Дескать, против вас давал показания бывший снабженец Кулара. «Вы же отправляли его в командировку, подписывали приказ?» Да, говорю, я подписывал приказ. «Куда он летал?» Да куда было написано в командировочном удостоверении – в Москву или Челябинск, решал вопросы по снабжению, добывал запчасти, электроды, кресла еще нам надо было купить для клуба. «Понятно, понятно. Он там числился у вас?» Конечно, раз получал зарплату и командировочные. «А по окончании командировки, когда он решал вопрос, вы выписывали ему премию?» Конечно, выписывал. «Взятку, значит, давали?»

Вот к чему вели следователи, чтобы объявить: «Мы обвиняем вас, что ваши подчиненные давали взятки и нанесли ущерб государству». Какой ущерб? «Вы передали неучтенные коврики в детсад, премии выписали – это все хищение государственных средств». Еще вспомнили какую-то машину, которую фонд Косыгина продал Кулару. Кстати, говорили, что Косыгин был за старателей, все остальные против старателей. А старатели в четыре раза дешевле по себестоимости золото добывали, чем госпредприятия. 

Я этим, говорю, не занимался, и про машину вообще ничего не слышал. Как позднее до меня дошло, следователей предупредил кое-кто из моих бывших сослуживцев: «Таракановский упорный, надо дать ему хорошо в лоб, и тогда можно с ним разговаривать». Для перевоспитания было решено посадить меня на трое суток.

Допрос длился до вечера и закончился тем, что у меня отобрали документы и отправили в камеру следственного изолятора при МВД. Я сначала даже обрадовался, наконец-то, думаю, отдохну от повседневных забот. Как будто в отпуск попал. Настолько меня по работе задергали, что я был рад неожиданной возможности целый день ничего не делать, пусть даже и в камере.

Потом, я был уверен, что рано или поздно поймут, что я ни в чем не виноват, разберутся и отпустят. Ну, подумаешь, сижу в тюрьме, в центре Советского Союза. Напугать меня этим было невозможно. Я жил в гораздо более тяжелых условиях на севере – во льду, холоде, во мгле. По сравнению с бытовыми условиями на прииске тюрьма могла показаться курортом. Ну, думаю, отдохну тут дня три, и – на свободу с чистой совестью.

Но не тут-то было. Привели ко мне в камеру пронырливого суетливого человека, как позже выяснилось – «подсадную утку», чтобы вызвать на откровенность. Проныра тот давай рассказывать, что его подставили и несправедливо упекли за решетку, потому что он по ошибке принял картошку вместо мандаринов, ну и так далее.

Я слушал товарища по несчастью, сочувствовал, а потом ему вдруг приносят передачу с воли – яблоки. Угостил меня одним, и я, дурак, съел. А дальше началось что-то ужасное. Меня охватило состояние дикой паники. Я задыхался, казалось, стены со всех сторон сжимаются и грозят раздавить. Хотелось бежать, вырваться отсюда на любых условиях. Видимо, в яблоко вкололи какой-то психотропный препарат. В таком ошалевшем состоянии меня снова потащили на допрос.

Следователи решили сразу брать быка за рога. Привезли одного из бывших работников Кулара, по фамилии Саква, устроили очную ставку. Александр Саква, которого привлекли в качестве свидетеля, с энтузиазмом показывал: «Да, да, Таракановский мне говорил давать взятки! Он во всем виноват». Этот человек был снабженцем, и, строго говоря, в командировки по различным надобностям его отправляли начальники шахт. Но следствию нужно было добраться до высшего звена. Позже я узнал, что Сакву накануне допроса инструктировали: «Ты человек маленький, ты нам не нужен. Тебя судить и обвинять мы ни в чем не будем. Показывай все на директора, и пройдешь по делу свидетелем».

И еще несколько подобных встреч было.  Я не помню все подробности, это надо смотреть в документах дела.

Тогда было принято за любые промахи карать руководителей, а не рядовой состав. Всем, кого привлекли в свидетели, говорили примерно одно и то же: «Ты человек маленький, ни за что не отвечал. Нам нужен твой начальник. Дашь против него показания, освободим, откажешься – сядешь рядом с ним на скамью подсудимых». Сложный выбор давали, а человек слаб.

Кстати, забегая вперед, – Саква, показавший на меня много всего, в ходе следствия из свидетелей вдруг стал подозреваемым, потом обвиняемым и сам оказался за решеткой. Услышав приговор в суде, – семь лет лишения свободы, едва устоял на ногах… Кстати, весь свой срок он отсидел полностью. Но обо всем по порядку.

Длились мои мытарства несколько дней, а потом вдруг меня неожиданно выпустили на свободу.

Видимо, столичные следователи собрали необходимое количество показаний против меня, задoкументировали и оформили все протоколы допросов. Тем временем истек положенный законом срок предварительного задержания подозреваемого, и теперь его можно было отпустить – до суда.

Я снова уехал в Хабаровск, работать. Перед отъездом зашел к начальнику «Союззолота», заместителю министра цветной металлургии СССР Петру Трофимовичу Жмурко, все ему рассказал. «Да ты что? – переполошился он, – нет, мы этому делу ход не дадим». Пообещал похлопотать за меня и действительно звонил заместителю генерального прокурора, но, оказалось, бесполезно. Властям нужны были громкие дела против руководителей, чтобы они прекратили внеплановые поставки. Без которых было трудно обойтись в тех экономических реалиях.

Еще и самому Жмурко мимоходом припомнили его прошлое, чтобы за других не заступался. Петр Трофимович сам сидел – был осужден по статье 58-10 за «контрреволюционные действия» и пять лет провел в Норильлаге. Будучи студентом, неосторожно высказался в компании приятелей, и этого оказалось достаточно. Его сослали на Север, но он, выдающийся человек и горный инженер, там быстро вырос и стал директором крупнейшего рудника 7/9 (будущего «Заполярного»). Норильский горно-металлургический комбинат, кстати, стали строить благодаря товарищу Сталину. Серебряные и никелевые руды были открыты еще до революции, и о них вспомнили, когда надо было любой ценой поднимать экономику страны. Геологи во главе с открывателем месторождений Николаем Урванцевым подтвердили дореволюционные сведения: били горизонтальные выработки и наткнулись на богатейшие залежи никеля, золота, платины. Была уже глубокая осень, они хотели было работы свернуть. Содержание было такое, что геологи глазам своим не поверили: практически чистый никель и золото. Образцы полезных ископаемых привезли в Москву Сталину. Он, хоть и не был геологом, но понял, что немедленно надо организовать добычу на побережье Ледовитого океана. Поручил сначала это полярнику Отто Шмидту. Тот отказался: одно дело на ледоколе по морю путь прокладывать, другое – поднять горное подземное производство на Крайнем Севере, в голой необитаемой тундре. Таких смельчаков даже тогда было немного.

Освоение норильского месторождения Сталин поручил НКВД и лично наркому Ежову. Тот взял под козырек: «Будет сделано, Иосиф Виссарионович». Первыми строителями никелевого комбината были заключенные, которых перевезли по Енисею, потом забросили к рудникам.

Сыграли свою роль заключенные и на добыче золота на Колыме, еще со времен Дальстроя. Сейчас некоторые сказочники описывают узников на горных работах, как изможденных, истощенных людей. Когда НКВД и Дальстрой подписывали соглашение о сотрудничестве, отдельными пунктами стояло, что требуется поставить заключенных – только здоровых, в теплой одежде, с полным питанием. Всем обязательно платили заработную плату. Об этом мало кто знает, но с арестантами была договоренность, что, если они выполняют план, их освобождают раньше срока.

Сначала отобрали пять тысяч крепких заключенных, потому что доходягам на приисках было делать нечего. Потом морем из порта Находка забросили в Магадан. Дорог в тех краях не было, на отдаленных участках работали разрозненные старатели, мыли золото. Столицу Дальстроя должны были сделать на Колыме, в Среднекане. Для содержания заключенных построили в Магадане Берлаг – береговой лагерь. Туда привозили арестантов и на месте раскассировали, – распределяли по приискам в зависимости от возраста, специальности, здоровья. Именно в Берлаг в 41 году попал знаменитый актер Георгий Жженов, потом он работал шофером и слесарем в районе Среднекана. Прежде, чем осваивать золотые месторождения, надо было построить дорогу к старателям. Это около 600 километров по сплошным горным хребтам – рельеф колымской местности «с характером».

Техники не было, строили вручную. Выдали ребятам лопаты, кайла, тачки. Если на перевалах проходку перегораживали скалы, вели буровзрывные работы. Под дорожное покрытие клали стволы деревьев, на них насыпали грунт. Когда, через десятки лет я попал на магаданские прииски, мне показывали первую дорогу в этих краях: «Вон видишь, торчат остатки бревен тех лет». Лиственница ведь не гниет даже среди болот, в самой промозглой сырости.

Как было организовать людей на такую масштабную стройку? Это ведь сотни километров по непроходимым местам. Срок установили всего полтора года. И заключенные построили эту дорогу! Дело в грамотной «советской» организации труда. Все было заранее распланировано: сколько в день тачек откатать каждому работнику, сколько метров пройти бригаде. При выполнении норм выработки на 110 и более процентов срок заключения снижался на 2/3. Скажем, если человек имел шесть лет срока, но он отличался каждый день – через два года такой «ударник» освобождался.

У писателя Варлама Шаламова, автора «Колымских тетрадей», есть рассказ «Одиночный замер». Там можно прочитать, как измерялась выработка на добыче золота. Маркшейдеры подводили итоги каждый месяц на бригаду. Ну, а на стройке дороги увидеть результат было еще проще, чем на прииске – измерить, на сколько трасса удлинилась. Если план не выполнял, ты считался враг народа.

Начальник строительства магаданской дороги вспоминал, что люди работали как львы. Как только проложили путь до колымских приисков, появилась возможность обеспечивать старателей техникой и оборудованием. Раньше туда ушли две экспедиции по бездорожью, и не вернулись. А теперь можно было строить новые прииски, подвозить необходимые продукты, оборудование, материалы, буровую сталь, взрывчатку – все, что нужно для подземных работ. А из магаданской глуши вывозить золото.

Я еще застал начальника АРМа, забыл его фамилию, он командовал транспортом Магаданской области. Он в те времена еще был шофером был. Взрывные работы применяли только на перевалах, где было тяжело взять грунт. Я застал на этой дороге, там, где были болота, там укладывали лежневку. Рубили лес и укладывали лиственичные бревна, сверху засыпали грунт. Лиственница не гниет. Ехали по трассе – торчали верхушки лиственниц, которые были положены несколько десятков лет назад. Тогда она была 600 км. А сейчас дорога от Магадана до Якутска 2000 км. Усть-Нера наша строит на полпути.

Так что это неправда, что на Колыме работали доходяги из-под палки. Доходяги бы там не построили ничего, да еще в такие рекордные сроки. У заключенных была мотивация, поскорее выйти на свободу.

Дальстрой, получается, поднял золотую промышленность. Мощная механизация шла на глазах. Как я уже говорил, начинали с лопат и тачек. У меня хранится журнал «Колыма» №1 за 1936 год – мой ровесник. В нем статья «Рациональные размеры тачки и лопаты» инженера Богданова. Там подробно разбирается, какая должна быть тачка, чтобы центр тяжести приходился на колесо, а не на руки. Этот Богданов потом был конструктором всех промывочных приборов. На Колыме построили несколько заводов. Первый из них – Магаданский, выпускал промприборы, компрессоры, скреперные и подъемные лебедки, перфораторы. Все делали сами. Вплоть до того, что электролампочки выпускали. Сначала шахты факелами освещали, когда не было лампочек. А потом электричество добралось до глубин земли. Построили Ягодненский и Марчеканский заводы, много предприятий на Чукотке. В поселке Оротукан, например, выпускали буровые станки ударно-канатного бурения БУ-20-2УШ – с их помощью на Колыме велось 95% разведки золота.

Но вернемся к другим «местам, не столь отдаленным» – куда неожиданно попал я сам.

В Москве был суд. Длился он полгода. Шесть месяцев я жил в столице у родственников и исправно ходил на судебные заседания, как на работу.

Прокурорша меня сразу невзлюбила, и, говорят, каждый день обращалась в Генпрокуратуру с просьбами «Таракановского расстрелять». Он, конечно, человек заслуженный, говорила, но тем сильнее должно быть наказание. Рано или поздно докажу вам, что он достоин смертной казни. Однажды не выдержала и на судебном заседании зубами заскрежетала в мою сторону: «Я тебя под расстрел подведу!».

На процесс пригласили моих бывших подчиненных, начальников шахт. Одни бодро давали показания против меня, другие робко пытались возразить: «Таракановский ни при чем, мы сами отправляли снабженцев в командировки». Но прокурорша на таких непокорных прикрикнула: вы что, хотите быть на его месте? И все дружно прикусили языки.

Судья казался равнодушным, адвокат, которого мне назначили, выглядела робкой и запуганной – слова лишнего в защиту сказать боялась. Но, думаю, от адвоката здесь уже ничего не зависело – процесс заранее был продуман, срежиссирован свыше и двигался к нужному результату. Но неожиданно мне стали симпатизировать присяжные заседатели, которых в народе называют «кивалы» – за готовность кивать и соглашаться с любым решением суда.

Когда меня обвинили в хищении социалистической собственности и взяточничестве, – по этим сборным статьям предусматривалось минимальное наказание 12 лет лишения свободы, – безропотные «кивалы» проголосовали за срок ниже низшего. И я был присужден всего лишь к четырем годам лишения свободы.

Конечно, никакой вины за собой я не признал, и продолжал считать себя честным человеком. Но мое личное мнение, как говорится, к делу не пришьешь.

После суда прямо из зала заседаний я уехал в воронке. Потом еще попытался отстоять свое доброе имя, подавал апелляцию. Ничего в итоге не добился, а пока дело дорассматривалось, прошел почти все московские тюрьмы.

В одной из них со мной произошел случай, который помог правосудию оставить свой приговор в силе. Дело было так. Однажды меня вызвали к начальнику следственного изолятора. На встречу приходит неизвестный мне человек, и доверительно спрашивает: «Знаю, что с вами обошлись несправедливо, но я хочу во всем разобраться, и вам помочь. Расскажите мне, как все было на самом деле». Я вздохнул, и в сотый раз рассказал, как все было, ровно то же, что рассказывал в суде. И про то, как мы клуб на Куларе построили, чтобы люди отдыхали, но сидеть было не на чем. И наши ребята разыскали пластиковые стулья в Подмосковье, и так радовались, когда их привезли. И как мы детский сад обустраивали. И что просто платил людям зарплату, а это в делах следствия вдруг превратилось во взятки. Ну и так далее.

Незнакомый человек оказался корреспондентом главной газеты страны – «Правды». Скоро на ее страницах вышел судебный фельетон корреспондента И. Шатуновского «Был такой образцовый директор». Как сейчас помню дату – 23 октября 1978 года.

Там меня нещадно бичевали, и называли взяточником уже в открытую. А еще, цитирую – «оборотистый человек», «ловкач», «воротила», «жадная старуха из пушкинской сказки про золотую рыбку», распределяющая материалы себе в карман, и так далее.

Но об этом я узнал гораздо позже. Злая статья догнала меня уже на зоне, в городе Льгове Курской области, куда вашего покорного слугу отправили отбывать наказание. Кто-то из лагерного руководства принес мне клочок газеты с разгромной статьей про вредителя Таракановского. Эту статью за 23 октября 1978 года до сих пор можно почитать в старых подшивках, сохранившихся в библиотеках.

Корреспондент не представился, и фамилию его я узнал гораздо больше. Этот человек был в своем роде информационным киллером, расправлявшимся со страниц газеты с неугодными людьми, явлениями или целыми странами. Разговаривая со мной, он уже знал, о чем будет писать, и набирал материал для публикации. А нужна она была, как окончательный гвоздь в крышку закрытия моего дела: чтобы приговор не отменили. Тогда пресса считалась «четвертой властью».  Тем более, если в правительственной газете напечатали – это истина в последней инстанции, и уже никто не возьмется тебя оправдать. «Правда», она врать не будет...  

Продолжение следует

Начало: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12