IV. Нашим домом становится Сибирь

Литтлпейдж Джон Д. и Бесс Демари
  1. Глава IV из книги: В поисках советского золота.

 

Мы чувствовали себя куда спокойнее, отправляясь из Москвы к месту первого настоящего назначения в России, потому что мне наконец нашли англоязычного переводчика, и он ехал с нами. До сих пор мне не приходилось полагаться на переводчика, чтобы меня поняли, и я был очень рад, что теперь он есть. Мы ехали в Свердловск, столицу Урала, где должны были пересесть на другой поезд, и где, как меня уверяли, нас встретит представитель с рудников.

Свердловск назван в честь известного большевистского лидера, который умер несколько лет назад; раньше город назывался Екатеринбург, в честь Екатерины Великой. В 1918 году там расстреляли царя Николая II и его семью. То был довольно унылый российский провинциальный город, когда мы его впервые увидели в 1928 году, но уже были заметны признаки обширного строительства и активизации промышленности, полностью изменившие его облик за следующие несколько лет.

Мне сказали, что представитель с Кочкарского рудника владеет английским, но когда тот встретил нас у поезда, обнаружилось, что он ни слова не говорит по-английски, да и ни на одном знакомом мне языке. Он был венгерский коммунист, один из последователей Белы Куна, венгерского коммунистического лидера, приехавший в Россию после поражения большевистского режима, установленного в Венгрии вскоре после войны.

Мне он показался довольно неприятной личностью, да и внешностью не вышел. Еще меньше мне понравилось, когда время шло, а он все настаивал, под разными предлогами, что выехать на рудники нет возможности. То говорил, что дороги непроезжие, то узнавал, что мост смыло.

В Свердловске нас поселили в гостинице, куда менее приятной, чем в Москве, но такой же дорогой; за всю семью выходили бешеные деньги. Тем больше меня раздражала долгая задержка, и наконец я сказал венгру, что если мы не отправимся в ближайшие двадцать четыре часа, я возвращаюсь в Москву. Это решило дело, и он сообщил, что ехать можно; я уплатил раздутый гостиничный счет за двенадцать дней, что мы там находились, и был рад наконец уехать.

Только через два года, в беседе с заместителем управляющего Кочкарского рудника, я узнал, что венгр нарочно задерживал нас в Свердловске, чтобы самому развлекаться в городе, уж какая там ни была ночная жизнь. Не было никаких причин не поехать на рудник из Свердловска хоть в тот же день, что прибыли из Москвы. Ему поручили привезти нас, когда мы сами пожелаем, и выдали деньги на оплату счета в гостинице. Поручение ему дали в первую очередь потому, что он прикинулся, будто знает английский. Каждый день он телеграфировал на рудник, что мы делаем покупки и пока еще выехать не можем. Тем временем он тратил на себя деньги, выданные нам на гостиницу, и вообще неплохо развлекался за наш счет.

В 1937 году, примерно в то время, что я собирался окончательно уехать из России, советские газеты сообщили об аресте Белы Куна и многих из его венгерских коммунистических последователей. Если они все были вроде того типа, я удивлен, что этого раньше не случилось. Но русские в большинстве своем простодушны, и иностранцы легко могут их обмануть при желании. Встречались тогда и другие иностранцы в России, не менее ловкие, чем тот венгр. Они и разрушили природное дружелюбие русских по отношению к иностранцам.

Это злоключение дало нам возможность лучше оценить радушный прием, ожидавший нас на руднике. Железная дорога от Свердловска на юг проходит по живописной местности; в западной Сибири стояла весна, а весна там так же долгожданна и красива, как на Аляске. Полевые цветы во множестве росли в степи и расстилались по ровной земле, будто богато разукрашенный ковер.

Люди на руднике были доброжелательные и приветливые, как мало где. Нас провели в громадный бревенчатый дом из семнадцати комнат, стоящий посреди собственного парка, который построили для управляющего французской рудничной концессией до войны, там были все удобства, какие мы могли пожелать. Нам сказали, что дом весь в нашем распоряжении, хотя мы были не в состоянии обставить и обогревать больше пяти комнат, их мы и использовали. Там была большая застекленная веранда, выходящая на остатки обширного сада.

Природное гостеприимство русских тогда еще не было подорвано шпиономанией и кампаниями по раздуванию подозрительности ко всем иностранцам. Едва мы осмотрелись в особняке, как прибыли конные коляски, и нас помчали к просторному дому управляющего рудником, коммуниста, который устроил для нас обед в роскошном русском стиле, и пригласил большинство инженеров и помощников рудничных управляющих с семьями, для знакомства с нами. Это оказалось только началом целой серии обедов, растянувшейся на всю неделю. Большинство этих замечательных людей не знали языков, и наши переводчики не могли передохнуть; моя жена нашла себе собственную переводчицу в Свердловске, предполагалось, что та ей станет помогать по хозяйству. Но кругом царило такое добродушие, что не так уж и требовался общий язык.

Жизнь в Кочкаре летом 1928 года была почти как на Аляске. Она очень отличалась от того существования, которое ведут в таких закоулках России сегодня. Мои маленькие дочки подружились с русскими детьми и быстро освоили начатки языка; мы с женой начали учить русский в свободное время. Возможностей говорить по-русски было много, поскольку мы были единственные иностранцы в Кочкаре, и ни одного иностранца даже не видели еще полтора года. Но люди были настолько дружелюбные, а жизнь — такая приятная, что нам все очень нравилось.

Мне выделили коляску, ездить на рудник и домой; кучер, который прилагался к коляске, оказался высоким нескладным существом, а его одежда была когда-то, наверное, кучерской ливреей какого-нибудь русского аристократа. Лошадь была даже более неуклюжей, чем кучер, но тем не менее носила впечатляющую кличку «Интеллигенция». В то время коммунисты сурово критиковали класс интеллектуалов в России за мнимый саботаж большевистской системы.

Мой возница, не коммунист, но сочувствующий, назвал лошадь «Интеллигенция» из-за нелюбви ко всему интеллектуальному сословию, чтобы отыграться на несчастном животном. Кучер выкрикивал хриплым голосом «Интеллигенция» со всей возможной неприязнью; затем на спину символа якобы предательского класса обрушивался кнут.

Я считал само собой разумеющимся, что странное существо — мужчина, но только через некоторое время обнаружил, к своему невыразимому удивлению, что женщина, и даже довольно молодая.

Управляющие и служащие в Кочкаре держали прислугу, даже больше, чем люди той же прослойки у нас в стране. Это было необходимо, так как домашнее хозяйство велось очень примитивными методами. Наша первая домработница была краснощекая крестьянская девушка, хорошенькая и добродушная. Вскоре после нашего приезда она объявила моей жене, что выходит замуж. Жена поинтересовалась, давно ли они с женихом знакомы.

— Да я его совсем не знаю, — ответила девушка. — Раз только видела, и все.

Жена удивилась и спросила, как так вышло. Девушка объяснила, что молодой горняк увидел ее на рынке, куда она ходила ежедневно за покупками для нашего хозяйства, и спросил, откуда она. На следующее воскресенье отправился в ту деревню, отыскал ее отца и просил позволения жениться на его дочери. Дело сладилось, хотя девушка даже не знала ничего.

— И как тебе это нравится? — воскликнула моя жена.

— Да все нормально, — ответила девушка спокойно. — Отец мне сказал выходить за него, а парень он, кажется, хороший.

Феминизм в Советской России не привился в народе, даже с учетом того, что с начала революции прошло одиннадцать лет. Должен заметить, брак действительно оказался удачным.

Первый наш год в России темп работы был куда медленнее, чем стал позднее и остался сейчас. Кочкарский рудник был закрыт по воскресеньям, все отдыхали, идея непрерывного производства еще не появилась. В окружающих степях была превосходная утиная охота, любимое мое занятие на Аляске. Нашлись русские знакомые, которые не меньше меня любили охотиться, и мы обычно отправлялись вместе. Если стояла особенно хорошая погода, мы всей семьей отправлялись на пикник в лес или на реку.

И страна, и люди, и жизнь подходили нам как нельзя лучше. За дом мы не платили, еда была обильная и дешевая. Яйца стоили рубль за сотню, то есть полцента штука. Другие цены были сравнимые. Крестьяне привозили свою продукцию на большой рынок и сидели на телегах или выкладывали на землю овощи, фрукты, мясо, яйца и сыр, и общались между собой, пока шла продажа.

Работа поглощала всю энергию, на какую я был способен. Серебровский послал меня в Кочкарь, первый советский золотой рудник, получивший современное оборудование. Он хотел восстановить рудник и использовать его как образец и базу для обучения в золотодобывающей промышленности. Когда я прибыл, производство только налаживалось. Некоторые рудники работали уже сто пятьдесят лет, и а одном месте еще оставались следы от жернова, где дробили золотую руду с помощью конной тяги.

Раньше рудники делили на три части, между русскими, английскими и французскими компаниями. Теперь они все были подчинены «Главзолоту» и оборудованы современной импортной техникой.

Во время революции и гражданской войны, однако, все рудники оказались затоплены, большинство надшахтных зданий и насосных — разрушены, паротурбинная электростанция была в нерабочем состоянии. Остатки обогатительной фабрики сочли слишком изношенными и устаревшими, не подлежащими восстановлению. В некоторых шахтах уже шли работы по проходке шахтных стволов, приходилось спускаться на глубину ста пятидесяти метров для добычи руды. Было получено новое мощное насосное оборудование для откачки воды на глубине до трехсот метров, и заказана американская техника, рассчитанная на производительность до шестисот тонн ежедневно.

Очень скоро я обнаружил, как много работы мне предстоит. Никто из рабочих не имел совершенно никакого опыта машинных горных работ, и даже инженеры постарше никогда не видели нового горного оборудования, разве что на иллюстрациях в каталогах. Я понял, что придется обучать каждого бурению, креплению, взрывным работам, эксплуатации техники и особенно техническому обслуживанию оборудования. Надел горняцкую одежду и отправился на работу вместе со всеми, так я и поступал все время, что оставался в России.

Помню забавный случай со старым русским горняком, вскоре после нашего прибытия в Кочкарь, когда я еще ни слова не знал по-русски. Я подошел к старику сзади, проверяя однажды утром рудник, и увидел, что он неправильно пользуется бурильным молотком.

Он держал его так, что механизм не мог работать во всю мощь. Я зашел ему за спину, обхватил руками поверх его собственных рук на ручках бурильного молотка. Он удивленно обернулся и попытался вырваться, но я вцепился прочно, кивнув в знак того, что собираюсь его научить. Сказать словами у меня все равно бы не вышло.

Вскоре он понял, как надо, и я его отпустил. Когда я отошел, он бросил механизм и помчался к цепной лестнице, ведущей из шахты. Заметно было, что он вне себя. Так что я подбежал к лестнице, схватил его за брючные манжеты и потянул вниз без единого слова, подобрал молоток и вложил ему в руки. Жестом я показал «продолжайте», что он и сделал.

Очевидно, кто-то наблюдал этот инцидент, и вскоре его рассказывали по всему руднику. Впоследствии я слышал о нем на рудниках в отдаленных частях России, за тысячи миль от Кочкаря. В конце концов, он попал в учебник по горному делу, в виде примера, как инженерам следует спускаться в шахты и работать вместе с шахтерами.

Люди в Берлине, оказалось, говорили чистую правду, рассказывая про русские традиции, что инженеры и служащие предпочитают хорошо одеваться и сидеть у себя конторах, подальше от грязных рудничных шахт. Однажды, вскоре после приезда в Кочкарь, к нам на рудник прибыла группа из двухсот студентов на практику, в большинстве первокурсники. Трест «Главзолото» в спешном порядке организовал учебные заведения для подготовки дополнительных горных инженеров, а несколько уже существовавших горных академий расширялись со всей возможной быстротой, чтобы обеспечить растущую необходимость в техническом персонале.

Проходя по руднику, я увидел, как группа юных коммунистов стоит с блокнотами и карандашами, зарисовывая технику. Подозвал нескольких и посоветовал им сразу пойти на рудник рабочими. Я пояснил, что реально выполняя различные операции, они научатся быстрее, чем любым другим способом, и впоследствии смогут легче обучать рабочих.

Они возмутились и резко возразили, что учатся на инженеров, а не рабочих. Я решил довести дело до логического конца и отдал приказ, чтобы их не допускали на рудник, если не подчинятся моему распоряжению. Некоторые попытались поднять шум; они требовали объяснений, как так получается, что иностранец может запретить советским гражданам ходить там, где они владельцы, и даже обратились в свои институты за помощью.

К счастью, власти поддержали меня и приказали студентам делать то, что им сказано. Если молодые люди и подчинились поначалу нехотя, впоследствии они признали мою правоту. Через несколько недель ко мне отправили комиссию с благодарностью от имени группы, за то, что показал им, как наилучшим образом использовать ограниченное время пребывания на руднике.

Этот эпизод бросил отсвет на удивление Серебровского, когда на Аляске он обнаружил, что главный управляющий выходит из туннеля в рабочей одежде и садится, как был, поесть вместе с рабочими. Я видел, что русские, даже при советской системе, еще далеки от нашей американской демократии в промышленности. Все так и остается; хотя, должен заметить, власти пытаются разрушить кастовые преграды между простыми рабочими и так называемыми специалистами.

Около того времени произошел еще один эпизод, из-за которого я заторопился изучать русский язык. Переводчица моей жены, молодая коммунистка из Свердловска, была честолюбива и не удовлетворялась только передачей инструкций кухарке, что нам приготовить поесть. Она постоянно просила, чтобы я ей позволил переводить технические материалы в конторе. Однажды, когда мой переводчик куда-то отлучился, я разрешил девушке мне помочь.

Среди самых ценных наших приобретений тогда была американская бурозаправочная машина. К сожалению, однако, исходные матрицы и оправки были утрачены, и на месте делали заменители. Те оказались неудовлетворительными, и я написал телеграмму в Москву: «Пришлите американских круглых оправок и матриц», и передал девушке, чтобы она перевела ее на русский язык.

Через час или около того контора неожиданно наполнилась обеспокоенной толпой, включая телеграфиста, нескольких инженеров и управляющих с рудника. Они откашливались и мямлили, по всей видимости, не желая меня обидеть, и наконец один из них выдавил, что я отправил очень странную телеграмму в Москву.

Я ответил, что ничего там странного не было, просто заказ на необходимые части для бурозаправочной машины. Внезапно глаза у всех присутствующих засверкали, и телеграфист выбежал из комнаты. Моя честолюбивая переводчица, как оказалось, превратила телеграмму в такое русское послание: «Американский круг оправился, и мать с ним».

Я уже упоминал, как пробовал в Москве получить калькуляционные ведомости для Кочкарского рудника, и молодой немецкий экономист, работающий на «Главзолото», объяснял, что при советской системе нет никакой необходимости рассчитывать затраты, потому что низкие издержки производства на одном руднике компенсируют высокие издержки на другом. Эта теория, похоже, преобладала среди коммунистов в то время, но, разумеется, для меня была неприемлема. Я очень хорошо знал, что совершенно невозможно контролировать группу рудников, не обращая самого пристального внимания на себестоимость добычи, затраты на рабочую силу и тому подобное, и не видел никакой разницы, находится рудник в России или на Аляске.

Едва осмотрев Кочкарский рудник, я закопался в цифры, какова выработка на одного человека и прочие данные, и мне удалось не без трудностей обнаружить, что выработка на человека составляет менее десятой части выработки американского рабочего на аляскинских рудниках. Даже с учетом неопытности и неподготовленности российских шахтеров, разрыв был слишком велик, и демонстрировал, что сами методы работы в принципе неверны.

Поразмыслив, я пришел к собственным выводам. Затем попросил коммуниста-управляющего рудника назначить собрание русского управленческого персонала, включая инженеров, и предъявил им цифры.

— Насколько я понимаю, проблема в том, что ваши люди все на повременной оплате, — сказал я. — По этой причине они делают не больше, чем необходимо, чтобы свести концы с концами. Им нужен настоящий стимул, если требуется, чтобы они работали интенсивнее. Предлагаю ввести сдельную оплату или премии, и предусмотреть возможность подрядной работы.

Мои предложения были встречены каким-то испуганным молчанием, и управляющий немедленно сменил тему. Один дружески настроенный инженер потом посоветовал мне больше их не упоминать, потому что они расходятся с коммунистическими идеями и могут принести мне неприятности.

Вот с чем сталкивались инженеры в Советской России в 1928 году. Коммунисты все контролировали, как и нынче, но в то время коммунисты были куда больше зашорены разными фантастическими идеями, вроде упомянутой. С годами они избавлялись от своих фетишей, пусть неохотно и постепенно, когда становилось ясно, что в них нет никакого смысла.

Теперь трудно поверить, оглядываясь назад на изменения, произошедшие в советской промышленности с начала моей работы в России в 1928 году, что когда-то коммунисты так относились к сдельной работе, подрядам и калькуляции стоимости, ведь все это стало неотъемлемой характеристикой их индустриальной системы за последние годы.

 

Далее глава V. Я пробую кумыс


-0+1
Просмотров статьи: 1060, комментариев: 6       

Комментарии, отзывы, предложения

савиных михаил ильич, 27.06.17 07:47:04 — всем

Очень интересно! Хотя взгляд иностранца на рабочих да еще на Урале непонятен. Можно подумать, что комуняки выбили весь "интеллигентный" персонал с рудников за десяток лет. Не рабочие, а туземцы какие-то...

Олег, 27.06.17 08:13:09 — всем

Замечательно! На удивление многое сохранилось и по ныне.

Магадан, 28.06.17 05:02:10

Оказывается, в 1928 году в России неплохо жили. Работали мало, продукты были дешевыми. Не зря революцию делали.

Пенсионер, 28.06.17 05:05:13 — Магадан

Начальству и до революции хорошо было.

Брат, 28.06.17 12:35:50

Однако соль свидетельства Джона Д. Литтлпейджа в том, что революция, собственно, свершилась не в 1917-м, а в 1929-м году, когда дедушка Сталин швырнул в социальную мясорубку практически все население страны.

савиных михаил ильич, 28.06.17 12:48:52 — брату

Это верно! Великий скачок, который повторял Мао. Власть отдать не хотел. У Троцкого трудармии скопировал. Недавно я читал мемуар Кагановича. Он там отчитал Красина (один из двух с Луначарским с в/о в той шайке)за попытку сказать, что в производстве действуют другие закономерности: прибыль, доход, производительность, - а не энтузиазм "рабочего класса" (категория социологов)

Уважаемые посетители сайта! Пожалуйста, будьте как дома, но не забывайте, что в гостях. Будьте вежливы, уважайте родной язык и следите за темой: «IV. Нашим домом становится Сибирь»


Имя:   Кому:


Введите ответ на вопрос (ответ цифрами) "четыре прибавить 4":