XII. Ссыльные при Советах

Джон Д. Литтлпейдж и Демари Бесс

Глава из книги: В поисках советского золота

Все время работы в России я оставался в хороших отношениях с властями, не проявляя любопытства по поводу дел, которые непосредственно меня не касались. Меня наняли внедрять современные методы в советской добывающей промышленности, чем я и занимался, и никогда не прикладывал специальных усилий, чтобы собирать информацию о концентрационных лагерях, системе ссылок и принудительного труда, хотя большую часть времени провел в регионах, куда высылали политических и других преступников. Но принудительный труд и ссылки играют такую важную роль в советской системе, что каждый, кто поработал в России с мое, узнает про них немало.

Я уже описал, как мелких фермеров, то есть кулаков, отправили на работу в рудники и другие советские промышленные объекты, после того, как власти решили оторвать их от земли и конфисковать их дома и другую собственность. На некоторых рудниках мне поручали обучать этих людей ведению горных работ, и они оказались довольно способными учениками. Они прошли через период обездоленности и несчастий, не все из них выжили, но те, кто справился, через некоторое время вошли в колею новой жизни. При определенном везении, они попадали на рудники или лесоповалы, где управляющие были компетентные, а условия жизни — достаточно нормальные, и в этом случае им приходилось не особенно плохо. Но те, кому не повезло, попали на предприятия с плохим руководством, или в районы, где был сильнее всего дефицит продуктов, и прошли через тяжелый период.

У них не было свободы выбора, они не могли взять да уехать, если условия становились невыносимыми, как тысячами поступали в то время вольнонаемные рабочие. Текучесть рабочей силы иногда превышала всякое понятие, и сотни тысяч крестьян, которые должны были оставаться на какой угодно работе, давали реальное преимущество советской промышленности, особенно горнодобывающей.

Я всегда считал, что не мое дело — выносить приговор действиям советских властей; они, очевидно, полагали, что имеют право конфисковать собственность тех крестьян и заставлять их работать принудительно; они, безусловно, никогда не пытались скрывать свои действия. Коммунистические власти всегда рассматривают себя как организаторов нового мира; при таком подходе они могут оправдать любые страдания, причиненные любой группе, угрожающей стать на пути их многочисленных реформ.

Но я чувствовал, что они зашли слишком далеко, продолжая преследовать крестьян и их семьи многие годы после ликвидации. С любой точки зрения это бессмысленно. Несколько лет власти не разрешали детям этих мелких фермеров получать высшее образование; отмена запрета последовала только в 1936 году. При любых ничтожных разбирательствах, судебных или нет, кулак или его родственник, вероятнее всего, терпели поражение; судьям были даны инструкции принимать во внимание, не был ли в деле замешан кулак, а для другой стороны автоматически действовала презумпция невиновности.

Такое отношение было очень распространено в то время, что я покинул Россию, в августе 1937 года.

Власти использовали принудительный труд не только мелких фермеров, но и любой другой группы, которая подвергалась разгрому, ввиду того, что ее признавали нежелательной для общества. На рудниках мне неоднократно встречались бывшие православные и мусульманские священники. Из некоторых получились отличные шахтеры. Мусульманские муллы пытались препятствовать разрушению прежней социальной организации кочевников; естественно, им не нравились нападки коммунистов на любую религию, и они старались сохранить прихожан для своих мечетей. Так что власти согнали их и заставили работать на рудниках, или копать каналы, или строить железные дороги, или валить лес в северных районах.

Как правило, всех отправляли на принудительный труд как можно дальше от родных мест. Предполагалось, что меньше будет попыток убежать; кроме того, разрушаются старые связи, и люди больше склонны принять новую для себя жизнь. Я видел среднеазиатские племена далеко на севере, а южные азиатские районы кишели людьми из европейской России, которые попали туда не по своей воле.

В первое время после 1929 года, когда вся страна была в хаосе из-за множества одновременных социальных изменений, в трудовых лагерях было хуже, чем впоследствии. Полиция попросту не справлялась с проблемой — держать в руках такое количество людей сразу, и на создание эффективной организации ушло несколько лет. У тысяч не было нормального жилья или еды в достаточном количестве.

Но так было не преднамеренно, как я понимаю; полицию попросту обязали сделать больше, чем она могла выполнить. Позже, трудовые лагеря были лучше организованы, и те, что я видел в последние годы, отличались порядком и достаточными удобствами. Там были школы и кинотеатры, и их население вело жизнь, не особо и отличающуюся от обычных советских граждан.

Власти никогда не сообщали цифровых данных о суммарном количестве мужчин и женщин, направленных на принудительный труд; я слышал разные оценки, от одного до пяти миллионов. Тысячи мелких фермеров, согнанные с земли в 1929 году и позднее, уже вернулись на свободу, но, насколько я могу судить, количество людей, занятых принудительным трудом, оставалось примерно постоянным вплоть до времени моего отъезда из России в 1937 году. Недавние чистки, затронувшие сотни тысяч людей, несомненно, пополнили трудовую армию.

Уголовные преступники, такие как убийцы и воры, в трудовых лагерях смешивались без разбора с различными группами, попавшими в опалу, кулаками, кочевниками, бывшими священниками и так далее. К тому же власти, казалось, лучше относятся к обычным преступникам, чем к социальным группам, помешавшим разным реформам. С жестоким убийцей, как правило, обращались лучше, чем с мелким фермером, который не желал отдать свой скот, дом и сад соседям, чтобы организовать коллективное хозяйство.

Зимой 1936 года, когда мы с женой ехали в автомобиле к Якутску, большой северо-восточной провинции России, наша машина оказалась в канаве, вскоре после того, как мы пересекли Транссибирскую магистраль. Мы увидели большую группу людей под конвоем, строивших второй путь железной дороги, и решились попросить их нам помочь, вернуть автомобиль на дорогу.

Мы натыкались на множество таких групп в поездах по Дальнему Востоку; большие количества рабочих направлялись на строительство железных дорог много лет.

Когда мы вернулись к железнодорожному пути, конвоя видно не было; в малонаселенной местности заключенные при всем желании вряд ли могли далеко убежать. Мужчины были одеты в обычную советскую рабочую униформу, и ничем не были похожи на заключенных, разве что чуточку более оборваны, чем средний рабочий. Мы спросили, не могут ли они нам помочь, и они охотно согласились.

Что более всего поразило нас в этих людях, и таких же, которых мы встречали везде: они совершенно не напоминали преступников. Вероятно, большая часть преступниками и не была, в нашем смысле слова; они только относились к социальным группам, которые не проявили лояльности к властям в их многочисленных реформаторских планах.

Мне говорили, что политические ссыльные, то есть члены других революционных групп и разочаровавшиеся или дискредитированные коммунисты, редко попадают в трудовые лагеря. Если они считаются опасными, их держат в концентрационных лагерях или изолированных тюрьмах. Если их считают всего лишь помехой, просто направляют на так называемое «поселение». Но со времени последних чисток, направленных главным образом против коммунистов, эта практика могла и перемениться. Ходили слухи, прежде чем я покинул Россию, что дискредитированных коммунистов станут теперь отправлять на принудительные работы, как и прочие строптивые группы.

Я обнаружил, что почти все русские чрезвычайно опасливо обсуждают концентрационные лагеря и тюрьмы.

Властям удалось окружить их такой атмосферой тайны и страха, что в разговорах избегают самой темы. Мне встречались некоторые русские, которые, казалось, охотно говорили о тюрьмах, но никогда не знаешь, не полицейские ли они агенты, и я их не поощрял, поскольку в любом случае это не мое дело.

Я видел несколько тюрем издалека. Одно такое здание, которое использовалось для политических заключенных при царском режиме, мне показали как место заключения Доры Каплан, женщины, стрелявшей в Ленина. Но внутри таких мест я никогда не бывал, и, насколько мне известно, ни одному иностранцу не устроили экскурсии ни в тюрьму для политических заключенных, ни в концентрационный лагерь для них же. Конечно, я здесь говорю не про образцовые тюрьмы, куда постоянно возят туристов. Там сидят только убийцы или воры, не политические преступники.

Система «административной ссылки» уникальна для России; ее сейчас практикуют в тех же формах, что и до революции. Мне встречались ссыльные почти везде, в Сибири, Казахстане и на Дальнем Востоке. Я слышал, что можно встретить больше бывших аристократов и богачей в городах Средней Азии, чем в Ленинграде, бывшей царской столице.

Административная ссылка — это сравнительно мягкое наказание. Ссыльных практически невозможно отличить от прочих жителей, они передвигаются, как хотят, в определенных пределах, и обычно имеют постоянную работу. Им пишут «минусы», по русской терминологии.

Например, какому-нибудь незначительному политическому преступнику устанавливают «минус шесть». Очень распространенное наказание; политическая полиция, кажется, раздавала их всем, кого хотя бы отдаленно заподозрили в нелояльности к режиму. Получившие «минус шесть» мужчины и женщины не могут жить в шести главных городах европейской России в течение ряда лет, либо приезжать туда.

Я встречал довольно изысканных ссыльных, работавших в отдаленных рудничных городках азиатской России. Обычно они выполняли рутинную работу, вроде бухгалтерской; получить ответственный пост для них нелегко, а большинство их них его бы и не приняли, даже будь он предложен, поскольку их стали бы обвинять, пойди что-нибудь не так. Советская полиция, как и полиция других стран, хватает самых очевидных подозреваемых, если что-то идет не так, а ссыльные бросаются в глаза в такой ситуации. Те, которых я знал, были очень тихие и безобидные; обычно у них меланхолический вид, ведь они расстались с прежними знакомыми и прежней жизнью.

Но в целом, на мой взгляд, ужасы ссыльной системы преувеличивают. До революции, по рассказам, было ужасно. Каторжников в те времена, включая ссыльных, держали в кандалах, чего сейчас не делается. Нынешние власти не использовали кандалов, наручников или тюремную униформу, ни в одном случае, который мне известен. Но даже до революции, согласно книгам, что я читал по этой теме, большинству политических ссыльных предоставляли значительную свободу передвижения, примерно как и ссыльным сейчас. Если они хорошо себя вели, даже в царское время им разрешалось поступать на работу, чтобы дополнить скудное правительственное содержание, и они жили у крестьян, в городах, городках или деревнях Сибири, навещали друг друга.

Некоторые из них даже были в дружеских отношениях с царскими чиновниками, обменивались визитами, согласно достоверным рассказам о тех днях. Я никогда не видел ни малейших признаков дружелюбия между советскими чиновниками и ссыльными.

Однако, при чтении книг, написанных ссыльными до и после революции, становится очевидным, что ссылка — ужасное испытание для каждого. Почему? Прежде всего, никакому человеку не может быть приятно, когда его высылают с позором, отрывают от семьи, друзей и старых связей, заставляют годами жить в отдаленной части страны, выполняя рутинную работу за ничтожное жалованье. А это точное описание жизни среднего ссыльнопоселенца в России наших дней.

Есть и еще одна причина, мне кажется. Ссыльные большей частью происходят из города; лишенных собственности крестьян не ссылали, а отправляли в трудовые лагеря. Городские жители, непривычные к жизни в неразвитой отдаленной местности, конечно, несчастливы. Читая описание периода ссылки у Троцкого, например, я не испытывал к нему симпатии, хотя было очевидно, что он считал себя страдальцем, как лишенный ярких городских огней и политических маневров. Что касается меня, я бы с большим удовольствием жил в местах, куда его сослали, чем в современных городах, и жалеть его не мог.

Слово «ссыльный» и все, что с ним связано, вызывает ужас в умах американцев, который куда меньше чувствуется у советских граждан, я убежден. Они так привыкли к шатаниям собственных властей, при этом и предшествующих режимах, что принимают как должное обращение, которое возмутит американца.

Один мой друг познакомился с русской семьей и понял такое состояние ума. В семье была дочь девятнадцати лет, которая иногда высказывалась о правительстве несколько критически. Старая дама, притворявшаяся другом семьи, однажды услышала ее и сообщила в полицию. Полиция пришла в семейную квартиру посреди ночи, как они обычно поступают в таких случаях, забрала девушку и дневник, что она вела с пятнадцати лет.

Девушку продержали два месяца в московской тюрьме для подозреваемых в политических преступлениях, и в течение этого времени семье не разрешали поддерживать с ней связь. Наконец, мать вызвали и разрешили ей свидание с дочерью на двадцать минут. Девушка сказала, что, по мнению полиции, у нее «контрреволюционные настроения», и ее сошлют на два года. Мой друг, говоря с матерью, спросил: «Что вы подумали о таком наказании?» Мать ответила совершенно серьезно: «Мы были рады, потому что дочь получила только два года административной ссылки; ее могли упечь в концентрационный лагерь».

Собственно, не так уж велика разница, по моим наблюдениям, между обращением со ссыльными и с теми, кто считается на свободе. С американской точки зрения все советские граждане как будто условно освобожденные, особенно с тех пор, как восстановили старую царскую паспортную систему. У каждого гражданина должен быть паспорт, который периодически регистрируется в полиции; он должен предъявлять свои «документы», где только ни появится. Ему следует получить специальное разрешение, чтобы переехать из одной части страны в другую, и зарегистрироваться в полиции, когда приедет.

Только при исключительной репутации у властей ему разрешается выехать из страны; лишь несколько сотен человек в год получают такое разрешение.

Американский друг рассказал мне о разговоре с одним из русских служащих. Ему случилось упомянуть, что он никогда не заводил американский паспорт, пока в двадцать пять лет не собрался за границу. Русский был поражен и переспросил: «Вам правда не нужен паспорт, если вы не собираетесь за границу?» Американец кивнул. Русский казался озадаченным. «Не понимаю, — сказал он. — Если паспорта нет, как же полиция следит за вами?»

На практике нет большой разницы между советским гражданином, сосланным на поселение в провинции, и гражданином, которому отказано в поселении в больших городах европейской России. Один знает, что не может никого навестить или жить в некоторых городах, и это, наверное, тяжело, если его семья там живет. В результате мужья и жены, родители и дети часто разделены годами. Но то же самое происходит, в меньшей степени, при паспортной системе, когда власти могут отказать любому гражданину в позволении жить в перенаселенном городе. Я знавал случаи, когда мужу или жене запрещали присоединиться к остальной семье под предлогом, что нет больше места.

В любом случае, если семейные связи достаточно крепки, муж или жена последует в ссылку, либо они воссоединятся в провинции, если невозможно обоим получить разрешение жить в каком-нибудь привлекательном городе.

Власти никогда не отказывают в разрешении покинуть город, хотя чиновник может утратить пост в бюрократической системе, если он оставил ответственную работу, где его непросто заменить, только ради семьи.

Чиновники в этом отношении совершенно бездушны, по крайней мере, с нашей точки зрения. Один мой друг рассказывал о бывшем аристократе, которого арестовали при общем поиске подозреваемых в Ленинграде в 1934 году. Его держали в тюрьме два месяца, а затем полиция сказала, что против него ничего нет, и отпустила. Он вернулся в свою квартиру и стал искать жену, о которой все это время ничего не слышал.

Квартира была пуста, жены нигде не было. Кто-то взломал квартиру, пока хозяин был в тюрьме и украл большую часть вещей. Это его не так волновало, но жену он очень любил и посвятил все свое время поискам. В Ленинграде следов не нашлось, и наконец, он приехал в Москву, где узнал, что ее сослали в Среднюю Азию. Он немедленно послал ей телеграмму, что приедет как можно скорее, и начал готовиться в дорогу.

Некий советский чиновник как-то прослышал, что он собирается делать, и вызвал его в свой кабинет.

— Вы, наверное, не разобрались в ситуации, — сказал чиновник. — Полиция вас оправдала, и больше никакого беспокойства вам не причинят. Вас дожидается хорошая работа в Ленинграде или здесь, в Москве. Вы много пользы принесли нам в прошлом, и мы проследим, чтобы вы продвинулись выше. При таких обстоятельствах вам незачем ехать в Среднюю Азию.

— Но там моя жена, — отвечал ленинградец. — Ее сослали и не разрешат вернуться в европейскую Россию еще несколько лет. У нее слабое здоровье, и я о ней беспокоюсь. О ней надо заботиться, мне надо ехать.

Советский чиновник потряс головой.

— По-моему, вы совершаете глупость, товарищ, — сказал он. — Вашу жену заклеймили как ссыльную, а вас целиком и полностью оправдали. Вы потеряете расположение властей, если к ней поедете, и никогда не продвинетесь далеко, оставаясь с ней. Лучше сразу порвать с прошлым.

Ленинградец спокойно ответил:

— Жена значит для меня больше, чем карьера, или расположение властей.

Чиновник пожал плечами.

— Значит, вы не такой человек, какой мы думали. Езжайте в Среднюю Азию, пожалуйста.

 

Предыдущая глава: XI. Начинается золотая лихорадка

Следующая глава: XIII. Лучшее достояние России


-0+1
Просмотров статьи: 1089, комментариев: 6       

Комментарии, отзывы, предложения

Старый, 27.07.17 06:15:06

Когда прочитаешь, то понимаешь, что у нас сейчас очень хорошо стало

Эдуард Каримов, 27.07.17 07:34:31 — Автору

Слава Богу, что эта страница перевернулась , и мы живем в совершенно другой стране!

ВВП, 27.07.17 08:09:44 — Эдуард Каримов, 27.07.17

Статья написана в 1940 году, так что автор ваш комментарий, наверное, не прочитает.

Интересно написано и очень похоже, что так и было. Побольше надо таких статей, чтобы люди ценили то, что имеют.

Магадан, 28.07.17 01:31:39

Читаешь и перестаешь уважать основную массу людей. Ведь это все они друг с другом делали, рабочие и крестьяне, начальники и подчиненные, ссыльные и те, кто ссылал. Мало у кого было милосердие в душе. Вроде бы один народ, а такая жестокость друг к другу.

Эдуард Каримов, 28.07.17 01:56:50 — Магадан

Вы совершенно правы! Сейчас это тоже происходит, только завернуто в блестящую упаковку. Такая же стадность и власть не умного, но зато, сильного или бабы с рупором. Но сейчас есть выход. Ты можешь все потерять, но остаться живым. Это уже плюс.

гость, 09.08.17 08:46:40

Как была Россия тюрьмой народов так и осталась.

Страна рабов и страна господ.

И народишка сам виноват в этом.

Уважаемые посетители сайта! Пожалуйста, будьте как дома, но не забывайте, что в гостях. Будьте вежливы, уважайте родной язык и следите за темой: «XII. Ссыльные при Советах »


Имя:   Кому:


Введите ответ на вопрос (ответ цифрами) "пять прибавить 13":